— Крепок! — уважительно признал Добронравов.

— А вчера на картошку поехали, и оказалось, что работать будем именно в его колхозе.

— Удивительное совпадение, — улыбнулась Пахмутова.

— Вы же не сочтете меня мерзким и жадным, если я спрошу, сколько платят за стихи «не-членам»? — обратился я к опытному Николаю Николаевичу.

— Что ты, Сережа, — с немного расстроенной улыбкой — обидно, когда не ценят! — покачал он головой. — Жадина таких стихотворений никогда не напишет. «Не-членам», — он ухмыльнулся, — платят по сорок копеек за строчку.

— Спасибо, — поблагодарил я. — А вот прозаикам за авторский лист платят. Как вы думаете, по какой сетке бы тарифицировали роман в стихах «Евгений Онегин»?

Хозяева жилища хохотнули.

— Или наоборот — поэму Гоголя «Мертвые души». Строчек там ух-х! — добавил я.

Смех зазвучал еще вкуснее. Закрепляя успех, рассказал им пару анекдотов — про поэта и композитора соответственно. Хе, судя по лицам, отныне я здесь всегда желанный гость! И замечательно — такие связи нам ох как нужны.

— А анекдоты тоже сам придумываешь? — спросил Добронравов.

— Частично. — Ну не переобуваться же? Встал на путь попаданца — будь добр пройти его до конца. — Я уже три фельетона про американцев в «Юность» отправил, Борис Николаевич обещал подумать и, возможно, напечатать.

— Удивительно разносторонний талант! — покачала головой Пахмутова.

Я доел, Николай Николаевич остался на кухне мыть посуду, а Александра Николаевна повела меня в рабочий кабинет — здесь стоит настоящий рояль. Вдоль стен — куча шкафчиков, забитых всяческой сувениркой — как отечественной, так и импортной.

— У вас интересно, — сделал комплимент хозяйке, с удовольствием разглядывая жуткую африканскую маску.

— Знакомые дарят, — немного смущенно пояснила она.

Какие мы скромные.

— Черное на белом, кто-то был не прав, я — внеплановый сын африканских тра-а-ав… — подкрепил статус музыкально одаренного мальчика кусочком песни.

— Это про студентов университета дружбы народов нашей зимой? — хихикнула она.

— Да! — хохотнул я.

— Смешно!

В дверь позвонили, Пахмутова попросила меня подождать в очень уютном мягком кресле и покинула «офис», чтобы через пару минут вернуться с переодевшимся в брюки и рубаху мужем и одетым в костюм человеком-мемом Эдуардом Хилем, красивым, тридцатичетырехлетним, с шикарной черной шевелюрой.

Поднявшись на ноги, пожал выданную мне звездой руку — рукопожатие добротное, крепкое, — и Хиль без нужды представился:

— Хиль, Эдуард Анатольевич. Артист.

— Ткачев, Сергей Владимирович. Пионер.

— И начинающий поэт-песенник, — добавила Пахмутова. — А еще — композитор и прозаик.