Я формулировала ровно одну простую вещь.
Беляев. У меня впереди один разговор. Я его сейчас в Питере веду сама с собой. Я с тобой увижусь в понедельник. Тогда я тебе всё скажу.
Я уснула в десять вечера.
В маминой пижаме.
С Тимофеем у моих ног.
* * *
В понедельник в восемь тридцать Сапсан тронулся с Московского вокзала.
Мама стояла у пятого вагона.
В её обычном чёрном пальто. С её обычными серебряными волосами. С её обычной тонкой стальной оправой.
С её совсем не обычным выражением.
Мама в эту минуту смотрела на меня — впервые в нашей с ней совместной жизни — как на взрослую женщину.
Не как на дочь.
Как на коллегу. По женскому цеху.
Я ей через окно махнула.
Она махнула в ответ.
Сапсан тронулся.
Я закрыла глаза.
У меня впереди — Москва. У меня впереди — Беляев. У меня впереди — один разговор, в котором я должна ему всё объяснить. Не извиниться. Объяснить. Это разные шкалы. Я к этому готова — впервые за всю мою сознательную жизнь.
За окном Сапсана мелькала Любань.
В моей собственной голове, в моей собственной груди, в моих собственных коленях — у меня в эту минуту работала одна простая взрослая Ева Корецкая.
Без испуганной версии.
Без брони.
С Беляевым в перспективе.
С отцом в прошлом.
С мамой за плечом.
Глава 23. Тёмно-синяя футболка
В понедельник в час дня я была в своём офисе.
С Сапсана я приехала к половине первого. Полчаса — на переодевание, кофе, и на то, чтобы посмотреть на саму себя в зеркале и убедиться, что я действительно вернулась.
В зеркале была женщина, которую я видела впервые за двадцать семь лет.
Лицо то же. Платье то же. Бордовая помада та же.
Глаза — другие.
Меня внутри — больше.
Я в кабинете подписала срочные документы, которые накопились за выходные.
Ответила на восемнадцать сообщений в чате.
Беляеву — не написала.
Мы с ним договорились ещё в воскресенье вечером, мысленно, без сообщений — увидимся, когда я буду готова.
Сегодня вечером, я подозревала.
В тринадцать тридцать в дверь постучала Светлана.
— Ева Геннадьевна. К вам Алина. С одним важным вопросом, как она говорит.
— Света, пусти.
Я не напряглась.
За эту неделю я внутренне настолько перестроилась, что Алина перестала быть угрозой.
Она была моей сотрудницей.
Лучшей .
На её красный свитер тогда смотрела другая женщина. Та, которой я уже не была.
Алина вошла.
Не в красном свитере. В чёрном.
С её обычным планшетом.
С нехарактерным для неё лицом.
Это лицо я у Алины Лебедевой за полтора года совместной работы не видела ни разу.
На этом лице у моей лучшей сотрудницы был стыд.
— Ева Геннадьевна.
— Алина. Садись.
Алина села. Положила планшет на колени. Не открыла.