— Корецкая, — сказал он мне в шею тихим гортанным голосом. — Сегодня я закрываю последнюю строчку.
— Какую.
— Ту, где ты ещё думаешь, что это может закончиться.
Белое осталось на полу.
Дальше слова кончились — у него, у которого их всегда был запас на тридцать лет вперёд, и у меня, которая словами всю жизнь держала оборону. Их просто не стало. Остались только его руки, моя спина у его груди, его дыхание, которое я слышала как своё, и одна простая правда, которую ни один из нас не произнёс вслух, потому что её не надо произносить.
Это не на сегодня.
Это окончательно.
Этонавсегда .
* * *
Потом я лежала у него на груди — там, где научилась засыпать без испуганной версии.
Беляев не спал. Я чувствовала это по дыханию.
— Беляев.
— Что.
— О чём думаешь.
— Считаю.
— Опять?
— В последний раз. — Он провёл ладонью по моей спине. — Я десять лет считал риски, прибыли, проценты. Сегодня впервые посчитал кое-что и получил цифру, которой у меня в шкале не было.
— Какую.
— Бесконечность. Корецкая, у меня в графе «ты» стоит бесконечность. Это нечитаемая для финансиста величина. Я с ней не умею работать.
— Научишься.
—Я знаю .
Я закрыла глаза.
Двадцать лет я жила с одной установкой: все уходят.
Я лежала на груди мужчины, который вместо «уйду» сказал мне «бесконечность», и впервые за всю мою жизнь эта установка молчала.
Не спорила. Не сопротивлялась.
Просто молчала.
Потому что её больше не было.
Конец второй книги