И Барон.

Барон шёл по проходу с кольцами, привязанными к ошейнику бантом, который он терпел исключительно из уважения к моменту. Тридцать килограммов рыжей торжественности. На середине прохода он остановился, посмотрел на меня, потом на Кирилла — и сел между нами, явно считая, что без него это всё не считается.

Он был прав.

* * *

Клятвы мы писали сами. И, разумеется, не удержались.

— Я, Беляев, — сказал Кирилл, глядя на меня так, как смотрят на единственную позицию, в которой уверены, — беру тебя в долгосрочную. Без права на выход. С полным принятием рисков. Я их все посчитал заранее. Они того стоят.

— Я, Корецкая, — ответила я, и голос у меня впервые в жизни на людях дрогнул, и мне было всё равно, — беру тебя под свой контроль. Это лучшее, что я умею. Я буду держать тебя так же крепко, как держу всё, что мне дорого. А дорого мне теперь только это.

Регистратор спросила, согласна ли я взять фамилию мужа.

— На бумаге — да, — сказала я. — В жизни оставьте мне «Корецкую». Он иначе ко мне не обращается.

— Корецкая — это уже не фамилия, — сказал Кирилл залу. — Это способ, которым я говорю ей «моя».

Полина зарыдала окончательно.

Барон одобрительно стукнул хвостом по полу.

* * *

И вот тогда, на фуршете, я её и увидела.

Соню.

Тихую девочку из отдела разработки, две косички, которую за год я узнала чуть ближе и так и не разгадала до конца. Она стояла у окна, в простом платье, с бокалом, и сияла.

Сияла она не на свадьбу.

Рядом с ней стоял мужчина — спиной к залу, как человек, не привыкший, чтобы на него смотрели. Лица я не видела. А потом он на секунду повернулся к Соне, и я это лицо поймала. Оно было мягким.

Таким, каким я никогда не ожидала его увидеть.

Кто-то рядом сказал бы: ну конечно, это же…

Я не скажу. Это не моя история.

Я только подумала: ну надо же. И, судя по лицу того, кого она держит за рукав, — это она его таким сделала.

А дальше — это уже совсем другая шкала. И совсем другая история.

* * *

Домой мы вернулись поздно.

Барона забрала тётя Света — «на одну ночь, Кирилл Викторович, не благодарите, молодожёнам собака на эту ночь без надобности». Мудрость соседки тёти Светы не знает границ.

В квартире горели торшеры. Тёплые, жёлтые. Он включил их заранее — до того, как мы вошли. Как всегда, когда у него я.

Я стояла посреди гостиной в белом, и оно было уже не бронёй. Просто платьем.

— Беляев.

— Жена.

— Не привыкла ещё.

— Привыкнешь. У тебя теперь много времени. Вся жизнь.

Он подошёл. Не торопясь — он вообще ничего со мной не делает торопясь, и это сводит меня с ума сильнее любой спешки. Расстегнул одну застёжку на спине. Вторую. Положил ладони туда, где у меня кончается выдержка, и я почувствовалаего всего .