Я не пошел домой. Во мне кипела отчаянная, бессильная ярость. Неужели все так и закончится? Мы привезли еду, чтобы спасти людей от голода, лишь для того, чтобы наутро их же и погубить? Картины с площади Серебряного Ручья, эти бесследно исчезающие люди, стояли у меня перед глазами. Я не мог с этим смириться.

Я побежал догонять Горста и нашел его у входа в казармы. Он стоял, прислонившись лбом к холодному каменному косяку, его могучая спина дышала тяжело и прерывисто вздымалась.

— Капитан! — выдохнул я, подбегая.

Он медленно обернулся. Его взгляд был пустым и усталым, каким я не видел его никогда.

— Макс… Иди домой.

— Капитан, вы же понимаете, что будет завтра? — не сдержался я, и голос задрожал от нахлынувших эмоций. — Мы видели, как проходила Инициация в Серебряном Ручье! Если все пойдет по тому же сценарию, в городе не останется никого, кроме вас и ваших стражников! Мы привезли еду для мертвых!

Горст закрыл глаза и с силой провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с себя усталость и груз ответственности.

— Я понимаю, мальчик. — его голос был глухим и надтреснутым. — Я все понимаю. Но я ничего не могу сделать. Ничего.

— Но вы же капитан гарнизона! Вы можете… я не знаю… отказаться? Эвакуировать людей? Устроить бунт?

Он горько усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья.

— Бунт? Против Империи? Против Системщика? — он покачал головой. — Это все равно что спорить с ураганом. Он один может выкосить весь наш гарнизон, даже не испачкав свою мантию. Нет. Ослушаться — значит подписать смертный приговор не только себе, но и всем, кто последует за мной. А потом инициация все равно состоится, только станет еще кровавее.

Он положил свою тяжелую, мозолистую руку мне на плечо. Его взгляд стал чуть мягче, почти отеческим.

— Иди домой, Макс. К Орну. Проведи этот вечер с семьей. Потому что никто из нас не знает, увидим ли мы завтрашний закат. Это единственное, что мы можем сделать сейчас. Последнее, что нам осталось.

Он сжал мое плечо, развернулся и тяжелыми, безрадостными шагами скрылся внутри казармы. Я остался стоять один, сжав кулаки, с горечью и яростью, кипевшими во мне, но не находившими выхода. Он был прав. Мы все были пешками в чужой игре.

Я побрел по улицам, которые когда-то были знакомыми, но теперь казались чужими. Окна домов были темными и слепыми. Город вымер, затаился в ожидании своей участи. И моя судьба была с ним неразрывно связана.

Подойдя к нашему дому, я увидел на крыльце знакомую фигуру. Орн стоял, закутавшись в потертый плащ, и всматривался в темноту. Увидев меня, он не бросился навстречу, не засыпал вопросами. Старик просто молча раскрыл объятия, и я с радостью шагнул в них. Он крепко, по-отцовски обнял меня, похлопал по спине, и мы молча зашли внутрь.