В доме пахло горячим хлебом и тушеными овощами. Орн, не говоря ни слова, накрыл на стол. Я ел молча, чувствуя, как тепло еды понемногу разгоняет ледяную дрожь внутри. И только когда тарелка опустела, а в кружке заварился ароматный травяной чай, я начал свой рассказ. О Серебряном Ручье, о Хагаре, о смертельном конвейере на площади, о Вальтере и его приказе.

Орн слушал, не перебивая. Его лицо становилось все мрачнее и старее. Когда я дошел до части с завтрашней Инициацией, он закрыл лицо руками и застыл. В его позе было столько отчаяния и бессилия, что у меня сжалось сердце. Мне стало до боли жаль этого старика, чья жизнь состояла из бесконечной череды потерь, борьбы и редких, таких хрупких, проблесков счастья.

Но вот он медленно убрал руки, и я увидел совсем другого человека. Глаза, еще секунду назад полые от отчаяния, теперь пылали холодным, стальным огнем решимости. Морщины на его лице казались не знаками усталости, а бороздами, выжженными непреклонной волей.

— Вставай, — сказал он твердо. — Мы идем в мастерскую.

Я, ошарашенный такой резкой переменой, беспрекословно подчинился. Мы вышли в ночь и быстрым шагом направились к мастерской. Улицы были по-прежнему пустынны, лишь изредка вдали слышался мерный шаг имперского патруля.

Наш путь лежал мимо дома бабушки Аглаи. И к нашему удивлению, на крыльце, освещенные тусклым светом из приоткрытой двери, стояли она сама и Лина. Увидев нас, их лица, и без того бледные от тревоги, исказились еще сильнее. Они бросились к нам, словно мы были их последней надеждой.

— Орн! — голос Аглаи дрожал, ее костлявые пальцы вцепились в рукав старика. — Скажи, это правда? Только что стражник прошел, велел завтра всем явиться на Инициацию…

Лина стояла рядом, ее большие глаза были полны бездонного ужаса.

— Он сказал прийти… всем, кто старше четырнадцати. Но неужели… и старикам и детям?

Я посмотрел на их перекошенные страхом лица и почувствовал, как в груди все сжимается в тугой, болезненный комок.

— Да. — прозвучал мой голос глухо и отчужденно. — Это правда.

По щекам Лины мгновенно покатились беззвучные слезы. Она закачалась, будто от удара. Бабушка Аглая ахнула, ее рука вцепилась в грудь, в область сердца, лицо побелело, как мел. Она начала оседать, ноги подкосились.

— Аглая! — испуганно вскрикнул Орн и, подхватив ее, не дал упасть. Он усадил женщину на ступеньку крыльца. — Дыши, глубоко дыши. Все будет…

Но Орн не смог договорить. Какие могли быть утешения? Я стоял, бессильно сжав кулаки, чувствуя, как гнев и отчаяние разрывали меня изнутри. Я не мог им ничего обещать. Не мог их защитить.