Облегчение, сладкое и всепоглощающее, нахлынуло волной.

— Так точно, капитан. — выдохнул я.

— Иди отсюда. Выбрось из головы всю дурь и выспись. — он повернулся ко мне спиной, показывая, что разговор окончен. — И чтобы я больше такого не видел.

Я не заставил себя долго ждать. Поплелся прочь, едва переставляя ноги, но на душе было странно легко. Он дал мне именно то, что мне было нужно: время на восстановление и на работу с Орном.

Вернувшись в мастерскую, я застал Орна за финальными приготовлениями. Он расставил инструменты в строгом порядке, разложил материалы, проверил остроту каждого резца. В воздухе густой запах древесины и смолы смешивался с острым, минеральным ароматом порошка голубого кремния. Всё дышало предвкушением великого таинства.

— А, ты как раз вовремя. — бросил Орн, не отрываясь от проверки температуры плавления смолы на маленькой жаровне. — Выглядишь еще хуже, чем когда уходил.

— Капитан дал выходной на завтра. — ответил я, с наслаждением опускаясь на табурет и чувствуя, как ноют каждые мышцы.

— И правильно сделал. Для такой работы нужна свежая голова и твердая рука. Ну что, Макс, готов творить историю? Или, по крайней мере, очень дорогой и запретный артефакт?

Я кивнул, собирая волю в кулак. И мы приступили.

Двое суток пролетели как один миг. Время в мастерской текло по своим законам, подчиняясь ритму работы, свисту резцов и тихому, сосредоточенному бормотанию Орна. Мы почти не спали, забыли о еде, утоляли жажду лишь водой. Старик был безжалостным учителем, но и я оказался способным учеником, стараясь не использовать Систему напрямую, а лишь направлял ее, имитируя ее методы. Но внутри всё кипело и перестраивалось.

«Живое ремесло» работало на полную катушку, позволяя мне видеть каждый изъян, каждое слабое место в материале еще до того, как к нему прикасался резец.

Мы работали в четыре руки. Орн вырезал основу, сложнейшие внутренние каналы для энергетических потоков. Я готовил смоляные смеси, с ювелирной точностью выдерживая пропорции, и наносил их тончайшим слоем, запечатывая поры древесины. Затем шлифовали, снова пропитывали, вновь шлифовали. Мастерская наполнилась мелкой блестящей пылью, которая висела в воздухе, переливаясь в свете лампы словно волшебная дымка.

Постепенно из грубого слитка начало проявляться нечто удивительное. Шкатулка была небольшой, лаконичной, почти лишенной украшений. Ее красота была не во внешней отделке, а в идеальных пропорциях, в абсолютной гладкости поверхностей, в которых, как в черном зеркале, отражались наши усталые лица. Она была тяжелой для своих размеров и холодной на ощупь, будто выточена из цельного куска ночного неба.