— Детей мы завести не успели, — добавила она, будто речь шла о деловой сделке, которую не удалось завершить. — Так и осталась одна, хозяйкой его дома и небольшой ренты с государственных облигаций. Даю уроки французского купеческим дочкам — больше чтобы не скучать, чем для барыша.

Вдруг она остановилась и посмотрела на меня прямо.

— Но довольно обо мне. Человек, что так ценит уединение, оторвавшись от общества, и обладает… средствами, чтобы его обеспечить, должно быть, пережил немало разочарований в шумном свете? Уж не горькая ли любовь заставила вас бежать из столицы?

Ага, то есть теперь насталоеё время задавать вопросы. Ну что же, версия о несчастном влюблённом принце-изгнаннике была чудо как хороша.

— Скажем так, — ответил я, глядя ей прямо в глаза, — я нахожусь в затянувшемся отпуске по весьма непростым семейным обстоятельствам.

Мы как раз подошли к дому с облупившейся штукатуркой. Над дубовой дверью висела скромная, вырезанная из дерева вывеска: «Портной Захаръ Даниловичъ».

Анфиса дернула за шнурок входного звонка и пристально посмотрела на меня, силясь прочесть в лице нечто большее, чем этот лаконичный ответ. В её умных глазах любопытство яростно боролось с осторожностью, причем последняя отчаянно проигрывала. Кажется, эта прогулка оказалась куда интереснее, чем она предполагала.

Дверь отворил сам мастер. Седой, сухой старик в очках на кончике носа, со всклокоченными бровями и цепким, пронзительным взглядом. Его жилет и рукава рубахи были припорошены белой меловой пылью, а пальцы, державшие массивные ножницы, казались вырезанными из корня старого дуба — узловатые, но полные скрытой силы. Он сдержанно кивнул Анфисе, ну а на меня посмотрел так, будто я был комком грязи, который она неосторожно принесла на подошве своей туфельки.

— Захар Данилович, доброго дня, — проговорила моя спутница. — Прошу простить за вторжение. Я привела к вам господина, который, уверена, по достоинству оценит ваше искусство.

Старик хмыкнул, переводя взгляд на принесённый мною свёрток.

— Искусство, сударыня, требует достойного материала и достойной же оплаты, а не только оценки!

Мы прошли в мастерскую, и я ответил старику.

— Об этом не беспокойтесь! — произнес я, разворачивая сукно и кладя его на широкий раскройный стол.

Портной молча подошёл, отложил ножницы. Его чуткие пальцы прошлись по ткани. Он потёр её, потянул, поднёс к свету из окна. Скепсис на его лице растаял, сменяясь глубоким профессиональным интересом.

— Сукно доброе, — наконец изрёк он, скорее для себя, чем для нас. — Плотное. Работать можно. Что изволите?