— Игнат! — крикнул я, выйдя из дома. Тот выпрямил спину, откидывая землю, которую только что зачерпнул лопатой и посмотрел на меня. — Телегу готовь, снова в город едем.

* * *

В просторном, отделанном темным деревом кабинете арендованного в Кунгуре особняка князь Дмитрий Иванович Голицын не находил себе места. Когда ему доложили о позорном фиаско роты капитана Зарубина, он лишь презрительно хмыкнул. Растяпы. Ну ничего доверить нельзя! Толку от этих вояк — просто никакого! Однако своей наглостью мужик развязывал руки князю — теперь можно было официально заявить об открытом бунте, после чего этого Молниев не рота солдат придет арестовывать, да еще из уездного городка, а более серьезные силы. Люди с опытом, обложат, как лисицу, строптивца. Подсказать только им надо, чтобы не лезли на рожон, а именно устроили осаду. Без еды и воды долго никто не продержится!

Но затем пришла весть, которая вывела его из себя окончательно.

— Как «забрал жалобу»? — холодно переспросил он, глядя на дрожащего капитана. — Ерофеев отозвал официальное прошение?

— Так точно, ваше сиятельство… — пролепетал Зарубин. — Лично явился, сказал — недоразумение вышло.

Голицын отпустил капитана и в ярости ударил кулаком по столу. Весь план рассыпался буквально на глазах. Без официальной жалобы поход капитана был уже не актом проявления закона, а его личной инициативой. Сам же капитан и будет помалкивать о своем позоре, чтобы нагоняй не получить. Его тонкая, изящная интрига, которая должна была загнать колдуна в долговую яму и сделать его ручным, разбилась о трусость какого-то мещанина.

— Позвать ко мне купца Ерофеева. Немедленно, — прошипел Голицын служке.

Василий Захарович явился через полчаса, потный и испуганный. Он вошел в кабинет, кланяясь, и замер у порога, не смея поднять глаз.

— Я слушаю вас, Василий Захарович, — ледяным тоном произнес князь. — Я желаю услышать, по какой причине вы решили простить своему обидчику долг в триста рублей и саботировать мои усилия по наведению порядка.

— Ваше сиятельство… князь-батюшка… не гневайтесь! — забормотал купец. — Страшно! Он же… он же не человек! Солдаты сказывали, он всю роту их одним махом обезоружил, порох в сумках поджег, нечисть, а не человек! Ежели я снова на него жалобу подам, он ведь придет… и семью мою изведет, и меня самого…

— Довольно, — оборвал его Голицын. — Мне надоели ваши бабьи страхи. Вы сейчас же сядете и напишете новое прошение. Более подробное и более жесткое.

— Не могу, ваше сиятельство! — взмолился купец, и в его голосе прозвучали нотки подлинного отчаяния. — Помилуйте! Он же меня убьет! Он приходил уже!