Он посмотрел на меня. В его тяжелом, испытующем взгляде не было ни капли аристократического высокомерия — скорее это был взгляд промышленника, оценивающего новый, непонятный, но потенциально очень полезный механизм.

Анфиса с изяществом, достойным столичного салона, сделала необходимые представления. Опустившись обратно в свое огромное кожаное кресло, Вяземский поморщился и осторожно подвинул ногу, обутую в просторный сафьяновый сапог. Жест был мимолетным, но для меня был очень показателен!

Легкий импульс, разведывательный щуп — и передо мной, как на анатомической карте, развернулась картина его болезни. Застарелая, мучительная подагра. Узлы кристаллов мочевой кислоты, впившиеся в сустав большого пальца, словно осколки стекла. Хроническое, изнуряющее воспаление, очень характерное для высших слоев общества в этом времени.

— Прошу простить стариковскую немочь, — проворчал он. — Погода меняется, кости ломит — не сесть, не встать.

Ну-с, пожалуй, пора показать ему парочку фокусов, хе-хе.

— Ваша беда — не в костях, Степан Андреевич, — спокойно произнес я. — И не в погоде.

Он удивленно поднял на меня густые, седые брови. Анфиса затаила дыхание.

— Это поражение суставов, вызванное некоторой неумеренностью в пище. Но его можно усмирить.

Я вынул из внутреннего кармана сюртука лечебную пластину из двух слоев темной «металлической» коры, соединенных медной проволокой. Небольшая настройка — и аппарат готов воздействовать на пораженные ткани.

— Вот посмотрите — это не снадобья или заговоры, а вполне рациональный инструмент. Вы позволите?

Вяземский мгновение колебался, изучая меня. Затем он благосклонно кивнул, а в его глазах блеснул огонек — знакомый мне азарт прагматика, готового на рискованный эксперимент.

Опустившись перед ним на одно колено, я осторожно приложил холодную пластину к его воспаленному, горячему суставу и запитал разрядившийся артефакт энергией. От пластины пошло слабое, едва ощутимое поле, которое начало гасить воспаление на клеточном уровне, успокаивая взбунтовавшиеся нервы.

Скептическое выражение на лице Вяземского медленно, очень медленно начало таять. Он прислушивался к своим ощущениям. Нахмурился. Снова прислушался. А затем его грубое, обветренное лицо дрогнуло. Он с неподдельным, почти детским изумлением посмотрел на свою ногу, потом на меня.

— Проходит… — выдохнул он. — Черт возьми, проходит! Острая-то боль… ушла!

Он осторожно пошевелил пальцами. Гримаса боли не исказила его черт.

Облегчение. Чистое, незамутненное, долгожданное облегчение. В эту минуту я завоевал его доверие полностью.