Он дернул шнурок звонка. Вошедшему управляющему — сухому, незаметному человеку с непростым прошлым, научившим его не задавать лишних вопросов — он отдал короткий приказ.

— Аркадий Степаныч. Найди-ка ты мне надежных людей!

— Какого рода, ваше сиятельство?

— Не пьянь. Не болтунов. Отставных солдат, зверобоев, варнаков — кого угодно. Людей, способных провернуть тихое, грязное дело, не наследив. Заплачу я им щедро.

Управляющий молча кивнул, всем своим видом показывая, что он уловил суть.

— Объект — тот самый колдун из деревни Поддубки. Михаил Молниев. Его нужно будет взять живым. Прямо к нему не лезть — он опасен. Надо его опоить чем-нибудь снотворным, связать и доставить сюда, в подвал. Дальше я сам.

— Будет исполнено, ваше сиятельство.

Не успела дверь за управляющим закрыться, как в нее снова постучали. На этот раз — лакей, бледный и перепуганный.

— Ваше сия-ательство… там… посыльный… от церковной комиссии. Велено вам немедля явиться в дом господина Вяземского для дачи показаний! Какого-то Молниева расследуют, чудотворца из Поддубков.

Голицын замер. Комиссия? Показания? Молниев? И так быстро?

На его тонких губах появилась кривая, хищная усмешка.

— Что ж, — произнес он вслух, поправляя ворот халата. — Кажется, у меня появился конкурент на голову этого хама. Тем лучше.

— Передай господину Вяземскому — я будут через четверть часа! — крикнул он лакею. — И помоги мне одеться!

* * *

Появление князя Голицына в кабинете Вяземского было подобно сквозняку, от которого разом потускнели свечи. Он вошел не как обвиняемый, а как хозяин, случайно заглянувший на сборище своих нерадивых арендаторов. Ленивый кивок главе комиссии, презрительный взгляд, скользнувший по купцу, и полное, абсолютное игнорирование меня, словно я был предметом мебели.

— Господа, — произнес он с оттенком скучающего недоумения. — Надеюсь, причина моего вызова столь же серьезна, как и выражение на ваших лицах. Я оставил важные дела.

Его «проверка на веру» превратилась в изящный спектакль. Он с ленивой грацией осенил себя крестным знамением, будто отгоняя назойливую муху, а на требование испить святой воды отреагировал с легким удивлением: «Разумеется. Хотя, признаться, предпочитаю в это время дня что-нибудь покрепче».

Затем началась очная ставка. В комнату вновь ввели купца.

Ерофеев, завидев князя, съежился, а затем, подбадриваемый суровым взглядом главного экзорциста, сразу сорвался на визг. Он тыкал дрожащим, все еще перепачканным чернилами пальцем то в меня, то в Голицына.

— Они оба! Оба демоны, ваше преподобие! — вопил он. — Этот, — палец уставился на меня, — молниями швыряется, солдат государевых жжет! А этот! Этот! — палец переместился на князя. — Этот — бес во плоти! Он в разум лезет, в самую душу! Руками твоими водит, куклу из христианской души делает!