Он задыхался, на его губах выступила пена. Картина была, прямо скажем, жалкая.

Голицын слушал его с выражением брезгливого любопытства, с каким энтомолог разглядывает особо отвратительное насекомое. Когда купец, захлебнувшись словами, замолчал, князь даже не удостоил его взглядом. Он повернулся к главе комиссии и Верхотурову, как к единственным представителям своего вида в этой комнате.

— Господа, — его голос был холоден и спокоен. — Я не привык оправдываться перед лавочниками, которые, очевидно, чего-то перепились до чертиков в глазах и несут околесицу. Мне глубоко безразлично, что именно примерещилось этому… человеку. Но он посмел публично опорочить мою дворянскую честь.

Он сделал паузу, и в наступившей тишине его слова прозвучали, как лязг стали.

— Будь он дворянином, наш разговор продолжился бы завтра на рассвете, у барьера. И закончился бы он, уверяю вас, весьма плачевно для его здоровья. Но поскольку до него мне пачкать руки не пристало, я ограничусь иском в суд за клевету. И, поверьте, я раздену его до нитки.

Ледяное спокойствие князя, его аристократическая спесь и абсолютная уверенность в своей правоте возымели неожиданный эффект. В глазах членов комиссии — таких же дворян, хоть и менее родовитых, — промелькнуло не осуждение, а понимание. Уважение. Он защищал не себя. Он защищал касту. Их общие привилегии.

Глава комиссии растерянно крякнул. Все его тщательно выстроенное расследование рассыпалось, как карточный домик. Вместо допроса о колдовстве он стал свидетелем светского скандала.

Я же смотрел на это представление с тихим, циничным восторгом. Обезьяны ссорятся. Прекрасно. Больше хаоса. Больше путаницы. Все это было мне только на руку.

Я решил, что с меня хватит этого театра. Пора было возвращать заблудших актеров к основному сюжету.

— Господа, — мой голос прервал неловкое молчание, — пока вы тут меряетесь длиной ваших родословных и дуэльных пистолетов, настоящая проблема никуда не делась. Она прямо сейчас растет и готовится сожрать нас всех — и праведников, и грешников, и даже тех, кто еще не определился. Угроза в лесу не будет ждать, пока вы закончите свои светские разборки.

Мои слова подействовали, как ушат холодной воды. Вяземский благодарно кивнул, а Верхотуров еле заметно усмехнулся. Я вернул разговор в конструктивное русло.

Владыка Исидор, уставший и окончательно сбитый с толку, потер свой высокий, морщинистый лоб. Он был умным человеком, и он понял, что истину здесь, в этом клубке из страха, спеси и лжи, ему не найти. Нужно было менять метод. Нужно было увидеть все своими глазами.