— Молился ли он? — прервал его Исидор.

— Н-нет… не молился.

— Иконы ли целовал? Воду ли святую использовал?

— Да нет же, отче. Он… — Федот сглотнул, вспоминая. — Он знаки на спине у Прохора кровью своей начертал. И как приложил руки… сын мой закричал. Не по-людски, а так, будто душа его из тела рвалась! А в избе запахло, как в грозу… гарью небесной. А потом… потом сын мой ногой пошевелил. А нонче уж и по двору ходит, хоть и недолго, часто ему отдыхать надобно.

Исидор молча слушал, его тонкие пальцы теребили крест. Чудо было налицо. Но методы… Кровь, знаки, крики… Слишком много сомнительных деталей.

Следующим был плотник Кузьмич, отец Аглаи. Он держался иначе — не заискивал, а смотрел прямо, исподлобья. Упрямый, основательный мужик.

— Ты, говорят, видел, как он солдат государевых разогнал?

— Видел, — коротко кивнул Кузьмич.

— Огнем, сказывают, их жег? Демонским?

— Огнем, да не простым, — ответил Кузьмич. — Будто молния с рук его сошла. Вспышка — да грохот, будто из пушки. И у солдат порох в сумках сам собой загорелся. Никого он не убил, отче. Лишь напугал да штаны им подпалил.

— А еще, говорят, был человек одержимый, которого он одолел?

При этом воспоминании лицо Кузьмича помрачнело.

— Был. Не человек уж то был, а будто мертвец ходячий. Глаза пустые, стеклянные. На людей кидался. А Михаил наш… он один супротив него вышел. Бились они… а потом упал тот одержимый. И из него… — Кузьмич понизил голос до хриплого шепота, — будто тень вышла. Черная, копошащаяся. Мерзость. А Михаил ее хлыстом своим огненным — раз, другой! И сгинула она. Он с нечистью не знается. Он ее бьет.

Он замолчал, упрямо сжав губы. Исидор отпустил его и надолго задумался. Он был профессионалом — методичным, въедливым следователем, для которого человеческая душа была открытой книгой, исписанной грехами. Он методично опрашивал жителей, одного за другим, отсеивая бабьи сплетни от фактов, сравнивая показания, ища противоречия.

И в этот раз картина не складывалась.

Свидетели, не сговариваясь, рисовали образ не слуги Дьявола, а воина, что сражается с нечистью его же оружием. Но разве может быть такое без благословения Божьего? А благословения-то и не было. Ни молитв, ни обрядов.

Картина, которая вырисовывалась, была странной и пугающей. Да, сила была. Огромная, нечеловеческая. Солдат разогнал? Разогнал. Парализованного на ноги поставил? Поставил. Срамных девок молнией припугнул? Припугнул. Но во всем этом не было зла ради зла. Была странная, пугающая, но вполне себе понятная логика. Он не губил, а лечил. Не разрушал, а защищал. Он вел себя не как слуга дьявола, а как… суровый, но справедливый барин.