— Запросто, — Дивин достал початую пачку «Беломора» и ловко выбил из нее папиросу. — Держи.

— Ух ты! — восторженно воскликнул старшина. — Откуда такое богатство? Тыщу лет «Беломор» не курил.

— Подарили, — рассеянно ответил экспат, разминая свою папиросу. — Слушай, мне ведь в штаб ВВС нужно. Тебе подполковник сказал об этом?

— Не переживайте, — степенно ответил водитель. — Доставим в лучшем виде. Документы оформлены честь по чести, так что до самых дверей довезу. Приказано именно так.

Навстречу автомобилю понеслись заснеженные деревья. Иногда они расступались и тогда по обочинам возникали почерневшие, также укрытые снегом, деревенские домики. Некоторые из них печально глазели на дорогу выбитыми окнами.

— Бомбит фриц, — сокрушенно вздохнул старшина, заметив, что Григорий пристально разглядывает покинутые жителями дома. — Лютует, собака. Нет-нет, а прилетает гражданским. Вот и бежит, народец, куда подальше, в более безопасные места. А кого и вовсе в живых не осталось — на фронте сгинули. А знаете, ведь раньше, до войны, здесь совсем другая жизнь была. И машин, и пешеходов пруд пруди. Дачники, опять же. Я при аэродроме давно состою, дорогами этими хошь с закрытыми глазами проеду, всякого навидался.

— Эва! — уважительно покачал головой майор. — Выходит, ты кадровый? Держи, боец, заслужил, — он разорвал пачку и половину отдал водителю. — Уважаю!

— Вот за это спасибо! — расцвел широкой улыбкой шофер. — Царский подарок!

— А ты, поди, и царя застал? — глянул на него искоса экспат.

— Лично не видал, — признался старшина. — Я тогда еще пацаном был. Да и не заезжал он в мою деревню. Так, на портретах газетных, разве что. А власть «батюшки-царя» застал — это да.

— И при ком лучше жилось? — с любопытством поинтересовался Дивин.

Шофер покосился на него с явным изумлением.

— Шутите, товарищ командир?

— Да ты не бойся, «особистам» не сдам, — криво ухмыльнулся Григорий. — Я ведь про те времена только в книгах читал, вот и стало интересно.

— В книгах, — проворчал старшина. Глубоко затянулся и с шумом выдохнул сизый дым. — Жизнь, она куда страшнее любой книжки. Даже самой ученой. Я вам так скажу: что бы кто ни говорил, только, посудите сами, я свои первые ботинки и нормальные брюки с рубахой при Советской власти заимел. А до того все больше в лаптях или босиком. Армяк один на всю семью был. По очереди зимой носили. Молчу уж, что мяса вдоволь только в армии попробовал. Зато хлеб с лебедой до сих пор на вкус помню. И как мать с отцом братьев с сестрами на погост отвозили, когда они с голодухи помирали. Из тринадцати нас только пятеро выжило, — шофер вцепился в «баранку» с такой силой, что его пальцы побелели. — Нет, я Николашку не жалею и добром не вспоминаю! Сдох, паскуда, туда ему и дорога!