А в лаборатории работа тем временем кипела, наполняя старые стены новой жизнью. Мастера устанавливали систему вентиляции, их голоса гулко отражались от высоких потолков, смешиваясь со стуком молотков и скрежетом металла.
— Мадам, медные трубы будут готовы к пятнице, — доложил старший мастер, утирая пот со лба клетчатым платком. — Но вот эта стена… — он указал на темное пятно у основания.
— Что с ней? — спросила, осторожно перебирая старые флаконы в пыльном шкафу. Их потускневшие этикетки всё еще хранили следы былого великолепия.
— Сырость пошла. Надо бы укрепить фундамент, иначе весной может быть неприятность.
— Да, если так над… — недоговорила, ощутив внезапное головокружение, что накатило удушливой волной, заставив меня судорожно вцепиться в массивный край дубового стола. Перед глазами всё поплыло, превращая чёткие очертания комнаты в размытые пятна акварели.
— Присядьте, — вдруг раздался знакомый голос Эдгарда. Он возник словно из ниоткуда, его высокая фигура в темном сюртуке казалась неожиданно четкой в моем затуманенном зрении. — Вы побледнели.
— Ничего страшного, просто душно, — солгала, благодарно опускаясь в потертое кожаное кресло.
— Мастер Томас, оставьте нас, — голосом, не терпящим возражений, распорядился Эдгард, и едва шаги мастера стихли на лестнице, мужчина мягче продолжил: — Отец рассказал, что вы недавно овдовели. Должно быть, нелегко начинать всё заново.
— В жизни часто приходится начинать сначала, — отозвалась, украдкой рассматривая его точёный профиль, отчётливо выделявшийся в приглушённом осеннем свете. Сейчас без привычной маски холодности, он удивительным образом напоминал отца в молодости — те же благородные черты и тот же гордый разворот плеч.
— Да… — задумчиво протянул Эдгард, взяв с резной полки пустой хрустальный флакон, рассеянно поворачивая его в руках. — Знаете, я тоже когда-то хотел всё изменить. После истории с Анабель…
— Вы расскажете, что случилось? — спросила, заметив, как тяжело даются ему эти воспоминания.
— Я был молод и непростительно глуп, — горько усмехнулся Эдгард, и тени прошлого на мгновение исказили его точёные черты. — Самонадеянно полагал, что знаю жизнь лучше отца. А он… он просто пытался меня защитить. Видел то, что я упрямо отказывался замечать.
— Никогда не поздно признать свои ошибки, — произнесла, наблюдая, как мужчина борется с нахлынувшими воспоминаниями.
— Но и исправить их не всегда возможно, — проговорил мсье Блэквуд, бережно возвращая флакон на место. — Пять лет… это очень долгий срок.
— Для настоящих чувств время не имеет значения, — ответила, медленно поднимаясь с кресла.