Сухощавый Иван Васильевич Шаврин в шинели с бархатным воротником, приподнятым против сырости, остановился посреди комнаты. Его умные глаза скользнули по собравшимся, задержались на секунду на бледном лице князя, на отвернувшейся Венере, на фигуре Жоржа, зажатого в руках конюхов. Затем он щёлкнул каблуками, отдавая честь, и направился к хозяину дома. Поклон его был вежливым, но лишённым подобострастия.

– Князь Михаил Александрович, – чётким, ровным тоном поприветствовал он. – Надворный советник, следственный пристав Шаврин. По полученном сообщении прибыл.

Князь Голицын медленно поднял голову, будто каждое движение причиняло ему физическую боль. Он с трудом сфокусировал помутневший взгляд на приставе. Лицо его казалось землистым, как у тяжелобольного, глаза запали, окружённые синевой. Он не смотрел на сына. Казалось, с того момента, как он отвернулся, Жорж перестал для него существовать.

– Да, – хрипло выдохнул князь. – Признаю, в моём доме случилось преступление. Дело вам передаю. Поступок его… беззаконен.

Больше он не сказал ни слова. Просто снова уставился в потухший камин, словно ища в пепле последнего утешения, которого уже не могло случиться.

Шаврин коротко кивнул, не выражая ни сочувствия, ни осуждения. Его дело – факты. Он жестом подозвал урядников. Те подошли к Жоржу. Молодые, грубоватые руки в шерстяных перчатках сменили мозолистые ладони конюхов. Процедура была отточенной, лишённой всякой театральности: «Именем закона… препровождается…» Железный браслет с глухим, окончательным щелчком защёлкнулся на запястье.

И вот тут, в последний миг, когда его уже развернули к выходу, Жорж дёрнулся. Он рванул головой, его взгляд, дикий, умоляющий, метнулся по комнате и остановился на сестре.

– Венера, я не хотел, – сорвалось с его губ. Хриплый стон был полон отчаяния и последней безумной мольбы. Он ничего не добавил. Не попросил прощения. Вероятно, понимал, что это ничего уже не изменит.

Венера Михайловна сидела с прямой спиной рядом с Эмилией. Она не вздрогнула, не обернулась. Только пальцы, вцепившиеся в носовой платок на коленях, побелели от напряжения. Её молчание казалось страшнее любых проклятий и обвинений.

Надежда в глазах Жоржа погасла, сменившись полным опустошением. Плечи его бессильно поникли. Он позволил урядникам вывести себя, не оказывая ни малейшего сопротивления.

Яков, отошедший в сторону бдительной и молчаливой тенью, встретился взглядом с Шавриным. Апраксин отвернулся и бесшумно вышел вслед за конюхами, Фёдором, полицейскими и их добычей, его поношенный сюртук мелькнул в дверном проёме и растворился в полумраке коридора.