Сердце Вари упало.

Она дрожащей рукой взяла письмо. Почерк на листе внутри конверта был мужским, твёрдым и слегка неаккуратным.

«Многоуважаемая Варвара Николаевна,

пишу Вам с чувством глубочайшей, невыразимой словами благодарности. Ваше ходатайство возымело действие, о котором я не смел и мечтать. Вы дали нам не просто шанс, но подарили надежду, которой в моей душе почти не оставалось…»

Это был Эскис. Строгий, сдержанный Алексей Константинович подробно писал о Лизоньке, о клинике, о скорой скромной свадьбе, на которой они оба умоляют Варю присутствовать. Слова были скупы, но за каждой строчкой читалось такое облегчение, что у Вари на глаза навернулись слёзы искренней радости. Ей удалось помочь.

И тогда её взгляд дошёл до абзаца в конце письма.

«…и чтобы Вы не волновались за ход дел, спешу сообщить, что все приготовления к отъезду идут по составленному плану, пусть и в некоторой спешке. Ваш знакомый, господин Апраксин, любезно проявил неожиданную и бесценную инициативу. Он вызвался быть нашим авангардом. Яков Петрович отбывает сегодня полуденным международным поездом № 5 “Варшавский экспресс” до Вены, а оттуда доберётся до Цюриха, чтобы отвезти документы моему доверенному лицу в Швейцарии и подготовить достойную встречу для Елизаветы. Мы в неоплатном долгу и перед ним, и, разумеется, перед Вами…»

Мир вокруг Вари поплыл. Звуки исчезли. Остались только эти слова, пылающие у неё перед глазами: «…сегодня… полуденным поездом».

Она инстинктивно взглянула на стенные часы с маятником. Стрелки показывали половину одиннадцатого. Поезд на Вену с Николаевского вокзала отходил ровно в полдень. Через полтора часа.

Горло сдавило от нарастающей паники. Он уезжает. Сейчас. Навсегда. И даже не скажет ей «прощай».

– Mon Dieu! Нет, – сорвался с её губ хриплый шёпот.

Письмо выпало из ослабевших пальцев и запорхало к полу. Варя пошатнулась. Ирецкая подхватила её под руку.

– Варвара, тебе дурно? – в голосе классной дамы зазвучала тревога. – Ты что, не рада, что у Елизаветы твоими стараниями теперь будет всё хорошо…

Но Варя её не услышала. Всё её существо, вся воля, всё отчаяние сконцентрировались в одной жгучей потребности. Она рванулась вперёд и схватила Ирецкую за локоть, вцепившись так, что едва не порвала ткань её платья.

– Марья Андреевна! – голос Воронцовой сорвался на полный боли стон. – Умоляю вас! Ради всего святого! Поезжайте со мной! Сейчас! На Николаевский вокзал!

– Варвара, опомнись! Что ты… – Ирецкая попыталась освободить руку, но Воронцова держала крепче тисков.

– Я должна его увидеть! Я должна с ним поговорить! Хотя бы… хотя бы взглянуть! – Слёзы, которых она не чувствовала, хлынули по щекам. Она не думала о достоинстве, правилах или последствиях. Только о том, что последний шанс уходит вместе со стрелкой часов. – Это вопрос… это вопрос жизни! Моей жизни! Пожалуйста! Я клянусь, я вас больше никогда ни о чём не попрошу!