Мальчишка, глаза у которого стали круглыми от такой суммы, сорвался с места как ошпаренный, едва не растеряв свои газеты.

Ирецкая нервно похлопывала ладонью по сумочке. Её взгляд был прикован к стрелке крошечных карманных часов. Дрожащая Варя стояла рядом, сжимая и разжимая онемевшие пальцы в перчатках. Каждая секунда отдавалась болью в её висках. Полдень. Полдень. Он уже, наверное, на вокзале. А может, уже в вагоне.

«Господи, дай успеть…»

Низенькие, потрёпанные сани, запряжённые жилистой, неказистой лошадкой, подкатили, подгоняемые мальчишкой. Кучер, мужик в засаленном полушубке, уже знал о щедром пассажире и сидел на облучке во всей готовности.

– Садитесь, барышни, мигом домчим! – гаркнул он.

Ирецкая, не глядя, сунула ему в руку обещанные два рубля, целое состояние для извозчика, а рубль всучила подпрыгивающему от нетерпения мальчонке.

– Ещё столько же получишь, если успеешь к полудню, – бросила она, вталкивая Варю в холодные, пропахшие овчиной и махоркой сани. – И гони как на пожар!

Этого было достаточно. Кучер гикнул, вожжи со свистом рассекли воздух, и лошадь рванула с места так, что Варю откинуло на спинку сиденья.

Петербург понёсся мимо них с головокружительной скоростью. Уютная, сонная атмосфера субботнего утра разбилась вдребезги о яростный ритм этой безумной скачки. Твёрдые полозья саней визжали на поворотах, обдавая прохожих брызгами серой ноябрьской грязи. Мелькали, как в калейдоскопе, стены домов, заиндевевшие витрины, испуганные лица пешеходов. Ветер свистел в ушах, забирался за воротник и выжигал слёзы.

Но Варя не чувствовала холода. Вся она была одно сплошное напряжённое ожидание. Воронцова впивалась пальцами в тонкую кожу сиденья. Её тело непроизвольно наклонялось вперёд, будто могло подтолкнуть лошадь.

Ирецкая сидела, выпрямившись, как всегда. С такой невозмутимостью, что Варя позавидовала ей и внезапно… очень остро полюбила эту суровую женщину. Она мгновенно поняла, почему именно её собранная наставница была доверенным лицом самой Императрицы в Смольном.

Варя подобным хладнокровием похвастаться не могла. У неё в душе бушевал хаос.

«Что я скажу? Боже, что я ему скажу?»

Слова кружились, сталкивались, рассыпались. «Я выбрала помочь Лизе. Прости». Нет, это звучало как обвинение ему. «Я хотела помочь и тебе, но не смогла». Слабо и лживо. «Я люблю тебя». Пусто и бессмысленно перед лицом его отъезда.

«Может, просто увидеть? Просто встретиться глазами? Чтобы он знал, что я пришла. Что я пыталась».

Но тут же возникал другой, чудовищный сценарий. А если он отвернётся? Если в его взгляде она прочтёт холодное презрение? Эта мысль была невыносима.