Сдержанная, казённая торжественность сквозила здесь в каждой детали обстановки. Вдоль стен, обитых тёмным дубом, стояли строгие венские стулья с гнутыми спинками. В центре красовался массивный овальный стол, покрытый тяжёлой скатертью цвета поблёкшего бордо, на которой дожидались своего часа перевёрнутые фарфоровые чашки с тончайшими, почти прозрачными блюдцами – вечный сервиз для особо важных бесед, помнивший целые поколения гостей. Украшенная голубыми изразцами печь соседствовала с сервантом для посуды. А с портретов на стенах грозно взирали императоры и императрицы – целая плеяда Романовых.

Варвара Николаевна Воронцова ожидала возле одного из двух узких окон. Она смотрела, как ноябрьский ветер треплет в институтском саду измученные голые деревья. Отсюда было видно Неву, оливково-серую и мутную.

Воронцова была одета в белое камлотовое платье и обязательный коленкоровый передник. На фоне строгой формы её пепельно-рыжие волосы, собранные в гладкую, тяжёлую косу, смотрелись особенно яркой деталью. Они отливали медью в тусклом свете. Глаза её были ясные и спокойные, цвета зимнего неба. Со стороны Воронцова казалась воплощением институтских стандартов воспитания – умной, нежной и сдержанной. Лишь едва уловимая твёрдость в уголках губ и привычка внимательно слушать, чуть склонив голову, выдавали в ней нечто большее.

Мать, графиня Капитолина Аркадьевна Воронцова, прозвала Варю лисой неспроста. Она-то отлично знала, на какие хитрости и дерзости способна её ангелоподобная дочь. Но ума Варваре и вправду было не занимать, оттого из всех передряг она всегда выходила победительницей. А ещё успела заручиться поддержкой само́й вдовствующей Императрицы Марии Фёдоровны и вступить в тайное женское общество. Именно поэтому сейчас, пока все одноклассницы занимались французским языком, её вызвали из класса под предлогом важного телефонного звонка из дома. Разумеется, никто ей не звонил.

Дверь открылась без стука. Варя обернулась на звук.

В «чайную контору» вошёл следственный пристав Иван Васильевич Шаврин. Казалось, он с трудом вписывался в этот камерный мирок.

Шаврин был долговязым и сухим, как жердь, в скромном, но добротном чёрном сюртуке. Его плечи выглядели несоразмерно узкими для высокого роста, а ладони – крупными. Главным украшением лица Шаврина, несомненно, служили усы. Не просто усы, а настоящее произведение искусства – густые, длинные, тёмно-русые, они нависали над верхней губой пышной, ухоженной чёлкой. И когда пристав дышал или говорил, эта «чёлка» слегла колыхалась, притягивая взгляд собеседника. Порой Варе казалось, что он нарочно отрастил такие выдающиеся усы, чтобы сбивать с толку людей и упрощать себе допросы.