«Однажды ты вырастешь и займешь мое место. Себе оставлю!», – слышала она голос, пока костяной гребень расчесывал ее светлые, почти белые волосы, а ласковый шепот приговаривал, чтобы коса росла до пояса, а потом до пят.

Но не сложилось. Утонуло перышко, оставив людей лицом к лицу к неизведанной опасностью, которая сумела погубить предыдущую василису. И ей пришлось идти на ее место, отрывая от сердца и ясные поляны, и дремучие леса. Отдирать что есть мочи полюбившуюся серую мрачную избушку на столбах, чья крыша поросла мхом. Вынимать из сердца, словно нож, два исписанных древними символами столба между которыми клубился туман. И все это оставляло в душе рану.

Она вспомнила так же мимолетно, как перед самым ее уходом ночью, ягиня спускалась вниз. И стоя между двумя столбами, там, где клубился серый туман, что-то спрашивала.

Лишь мельком ей удалось увидеть едва проступающий облик девушки, вышедшей ей навстречу из тумана. Ягиня спрашивала, но девушка молчала, опустив голову. Покорно и безропотно, словно ужасно провинилась.

– Как ты могла, дитятко мое! – сокрушалась ягиня.

Но девушка из тумана не проронила ни слова.

– Так ты мне скажешь, что это было! – послышался скрипучий голос ягини.

В дымном мареве трав, окуривающих ее и избушку, она сама казалась не человеком, а порождением нави.

Но девушка молчала, зажимая на груди страшную рану. Она так же молча удалилась в туман, не проронив ни слова.

Все это промелькнуло в один миг, который показался вечностью. Затаившееся над василисой чудовище было так близко, что она чувствовала его дыхание.

И тут вместо оскаленной пасти, раздирающей плоть, холодных рук, крепко сдавливающих хрупкую шею, острых когтей, способных вырвать сердце из груди, она почувствовала легкое прикосновение губ к ее губам.

Прохладные губы ласково косались ее кожи, словно боясь разбудить. А потом раздвинули ее пересохшие губы таким жаром, словно пытаясь вынуть из нее душу.

Замерев в поцелуе, от которого кровь прилила к щекам, нечисть простонала.

Внутри все вздрогнуло, зашевелилось, повинуясь какой-то неведомой силе. Словно цепи, василиса разрывала морок, окутавший ее и… проснулась.

Она открыла глаза, видя, что за окном уже проблескивает рассвет, заглядывая в чистую горницу. На фоне рассветного неба на прялке дремал филин, нахохлившись, словно обиженный воробей.

Все вокруг было тихим, мирным и спокойным.

– Это сон, – прошептала василиса, а ее бледные щеки покрылись стыдливым румянцем.

– Что?! –проснулся и переполошился филин, открывая глаза и вертя головой. – Что?

– В комнате кто-то был, – прошептала василиса, опасливо потянувшись к посоху. – Навьи…