Он помолчал, глядя на догорающий в жаровне огонь.

— Что с нашими людьми?

Гонец замялся.

— Говори!

— Большие потери, повелитель. Многие из наших, кто находился среди татар… многие погибли при обстреле.

Абдулла-хан закрыл глаза. Когда он заговорил снова, голос его был холоден, как иртышский лёд.

— А скажи мне вот что. К нам… к нашему городу на Иртыше… к Эртиш-Шахру… — он повернулся к Мехмеду-аге, — могут так же подойти казаки?

Турок встретил взгляд эмира без тени смущения.

— Нет, повелитель.

— Почему ты так уверен? Вот так же, зимой? Или летом? Подкрасться и начать палить из пушек?

Мехмед-ага поднялся, поклонился.

— Повелитель, у Кутугая был кочевой стан. Шатры. У нас — крепость с высокими стенами. Вокруг города постоянно ходят дозорные, их гораздо больше, чем было у Кутугая. Дозоры постоянно сменяются, днём и ночью.

— Этого мало, — отрезал эмир.

— Это не всё, повелитель. В городской крепости стоят большие пушки, которые стреляют гораздо дальше казацких. Если казаки подойдут на расстояние своего выстрела — они уже будут в пределах нашего. И артиллерийские позиции прикрыты от картечи. Казаки выбили пушкарей Кутугая именно картечью — у нас такое невозможно.

Абдулла-хан слушал, постукивая чётками по колену.

— Невозможно, говоришь…

— Да, повелитель. Эртиш-Шахр — это не татарский стан.

Эмир долго молчал, глядя на огонь в жаровне. Визирь и турок ждали, не смея нарушить тишину. Гонец по-прежнему лежал ниц.

Наконец Абдулла-хан заговорил:

— Хорошо. Но я хочу быть уверен, что «невозможно» останется невозможным. Срочно пошлите людей в Турцию. Закупите ещё орудий, да помощнее, и установите их в Эртиш-Шахре.

— Слушаюсь, повелитель.

— И делать всё как можно быстрее! Не через год, не через полгода — быстрее!

Эмир резко поднялся. Огонь в жаровне вспыхнул ярче, отбросив на стену его длинную тень.

— Как достроим город — пойдём завоёвывать Сибирь. И клянусь Аллахом — ни русский царь, ни этот его разбойник Ермак меня не остановят!

* * *

Яков Аникеевич Строганов ждал в приёмной палате уже третий час. Это не было оскорблением — для встречи с Борисом Фёдоровичем Годуновым и больше ждали. Купец сидел на дубовой скамье, обитой потёртым бархатом, и перебирал в уме слова, которые готовил всю дорогу от Сольвычегодска до Москвы. Слова должны были лечь правильно, один к одному, как кирпичи в печной кладке.

За высокими окнами догорал декабрьский день. В палате пахло воском, дымом и чем-то кислым — то ли щами из дальней поварни, то ли немытыми телами просителей, которых здесь перебывало за день немало. Строганов брезгливо поморщился и плотнее запахнул шубу. Шуба была лисья, не соболья — негоже купцу являться к царскому шурину в соболях, это и дурак поймёт. Но и в овчине не придёшь. Лиса — самое то: достаток показать, но не кичиться.