Ермак молча протянул дьяку подзорную трубу. Тот приложил её к глазу, долго смотрел.

— Пушки видишь? — спросил атаман.

— Вижу. — Голос Щелкалова был глухим. — Большие. Шесть на этой стороне… нет, семь.

— На каждой стороне столько же. Всего — около тридцати. Литые, бронзовые. Не чета тем, что у Кучума были.

Дьяк опустил трубу, посмотрел на Ермака.

— Откуда? Откуда у бухарцев такое?

— Из Турции везут. По степи, на верблюдах. Долго везут, тяжело — но везут. — Ермак взял трубу, сам посмотрел на город. — Людей видишь? Вон там, у стены?

Я тоже смотрел. Видел воинов — много, сотни. Видел, как отряд конницы выехал из ворот и ушёл куда-то на юг. Видел работных людей — они тащили брёвна, копали землю, что-то строили у самой воды.

— Мастера там есть, — продолжал Ермак. — Из Хивы, из Самарканда. Пушки лить умеют. Порох делать умеют. Это не Кучумовы татары, Василий Яковлевич. Это другое.

Щелкалов молчал. Смотрел на город — теперь уже без трубы, просто смотрел.

— Сколько их там? — спросил наконец.

— Тысячи три, а может, и больше. И ещё будут — летом караваны из степи пойдут. Год-два — и двинутся на нас. На Тобольск, на Искер, на всё, что мы взяли.

— Почему сейчас не двинутся?

— Не готовы ещё. Город достроить надо, припасы завезти. И ждут, наверное. Смотрят, что мы будем делать.

Стольник Салтыков подошёл ближе.

— А если ударить сейчас? Пока не готовы?

Ермак покачал головой.

— Малыми силами — сгинем. У меня пятьсот казаков. А там — тысячи. За стенами, с пушками.

— Так что же делать?

— Подкрепление нужно. Люди, пушки, порох. Много. Чтобы не они к нам пришли, а мы к ним. И не через год-два, а скорее.

Мы смотрели, как живёт город, как движутся по улицам люди, как дымят кузни, как разгружают лодки у пристаней. Щелкалов смотрел больше всех — молча, сосредоточенно. Я видел, как шевелятся его губы — считал, должно быть. Считал башни, пушки, воинов.

Обратно шли так же тихо. До лодок добрались без происшествий. Отплыли уже ночью, когда совсем стемнело.

Путь вверх по течению занял девять дней. Гребли посменно, останавливались только на короткий отдых. Щелкалов почти не разговаривал — думал о чём-то. Только раз, на четвёртый день, подсел ко мне у костра.

— Ты, — сказал он, — не казак. Вижу.

Я хмыкнул.

— Ну как, не казак… казак!

— А откуда?

— Издалека. Долгая моя история. Но больших грехов на мне нет.

Дьяк помолчал. Потом спросил:

— Подзорные трубы — твоя работа?

— Моя.

— И пушки новые?

— И пушки.

Он смотрел на меня долго, изучающе. Потом кивнул — сам себе, каким-то своим мыслям.

— Добро.

Больше ничего не спросил.

На пристани нас встречали. Я видел лица казаков — тревожные, напряжённые. Все ждали, что будет дальше.