— Я клянусь — клянусь перед Аллахом, клянусь на могиле павшего воина, клянусь перед вами, братья, — мы отомстим! — произнес Кутугай.

Он выхватил саблю и поднял её к небу.

— Мы отомстим за Маметкула! Мы отомстим за хана Кучума! Мы отомстим за каждого татарина, убитого этими псами! Клянусь!

— Клянёмся! — взревела толпа. — Отомстим!

Молодой хан Канай смотрел на Кутугая во все глаза. Мальчик ещё не понимал всего, но он понимал главное: этот человек — старый мурза с седой бородой и горящими глазами — теперь его защитник. Единственный, кто остался.

Тело Маметкула опустили в могилу. Мулла прочитал последние молитвы. Воины бросили по горсти земли. Потом насыпали холм и обложили его камнями, чтобы степные волки не добрались до останков.

Когда всё было кончено, Кутугай подошёл к могиле один. Долго стоял, склонив голову. Губы его шевелились — все думали, что он молится. Потом повернулся и медленно пошёл прочь.

Шатёр мурзы Кутугая стоял в стороне от остальных. Большой, крытый дорогим войлоком, с вышитыми зелёным шёлком узорами — знак его высокого положения. Двое стражников у входа низко поклонились, когда он приблизился.

Кутугай откинул полог и вошёл. Внутри было прохладно и сумрачно — только через отверстие в крыше падал косой столб света, освещая ковры на полу и низкий столик с остатками утренней трапезы.

Старый мурза прошёл к своему месту, опустился на подушки. Провёл рукой по лицу, словно снимая маску. И маска действительно упала.

Горе исчезло с его лица. Скорбь растаяла, как утренний туман. Губы, только что скорбно сжатые, раздвинулись в улыбке. Глаза, полные слёз на похоронах, теперь блестели холодным, расчётливым блеском.

Кутугай налил себе кумыса из кожаного бурдюка. Выпил медленно, смакуя. Потом откинулся на подушки и заговорил — тихо, едва слышно, только для себя.

— Что ж, Маметкул… Ты был хорошим воином. Может даже лучшим. Но ты мало думал.

Он усмехнулся и покачал головой.

— Ты считал, что сила решает всё. Что достаточно быть храбрым, чтобы вести за собой людей. Глупец. Храбрость нужна воину. Вождю нужно другое.

Кутугай снова отпил кумыса. В шатре было тихо — только снаружи доносились приглушённые голоса, женский плач, ржание лошадей.

— Либо случится то, что случилось, — проговорил мурза.

Улыбка вернулась на его лицо.

— Ты хотел стать великим ханом, Маметкул. Ты говорил об этом — не прямо, нет, ты был не настолько глуп, — но я видел.

Он поставил чашу и сложил руки на животе.

— Не вышло, Маметкул. Не судьба. Стрела оказалась быстрее твоих замыслов.

Кутугай закрыл глаза. Усталость наваливалась на него — всё-таки годы брали своё, и бессонная ночь, и похороны, и речь перед народом. Но сквозь усталость пробивалось удовлетворение. Глубокое, тёплое, как хороший кумыс.