Тойбохта помолчал и добавил:

— Атаман-князь, я не твой слуга. Мой род сам по себе. Но я думаю — если татары сделают много громовых труб, плохо будет всем. И вам, и нам. Татары и так сильные, их много. А если у них будет гром и огонь, как у вас… С тобой нашему народу лучше, чем с татарами. Кучум был злой и жестокий, и Кутугай, который сейчас правит, тоже такой же, хотя и более умный.

— Благодарю тебя, Тойбохта, — сказал Ермак ровным голосом. — Благодарю, что пришёл, что упредил. Это… — он помедлил, — это важные слова. Очень важные. Мы не забудем.

Старик поднялся, и вслед за ним встали его спутники.

— Думай, атаман-князь, — сказал Тойбохта. — Думай, что делать. Мы сказали, что знали. Теперь дело за тобой. А теперь мы пойдем.

Когда остяки вышли, Ермак долго сидел молча, глядя на закрытую дверь. Потом тяжело поднялся и подошёл к узкому окну.

— Может, врут остяки? — без уверенности предположил Мещеряк. Произнес, просто чтоб сказать. — Может, показалось им чего?

— Не врут, — ответил Прохор. — Тойбохта — мужик основательный. Зря языком трепать не станет. Да и зачем ему? Он ведь прав — если татары силу наберут, им всем хребет сломают, не только нам.

Ермак вздохнул.

— Если наделают пушек, мы не выстоим. Одно дело — в Бухаре их несколько купить, а другое — самим десятки делать. Если все притащат к Тобольску или к Кашлыку, а еще и дымом прикроются — быть беде. Стена не выдержит. Хотя пушки — полдела. Им ещё порох нужен. Много пороха. Но они могут и порох научиться делать, как мы. Либо наладят поставку из Бухары. Караванный путь через степь — дело знакомое.

— Бухара далеко, — заметил Мещеряк.

— Далеко, да не так чтобы очень, — возразил Прохор. — Караваны ходили и раньше. Полгода пути, ежели торопиться. А эмиру резон есть — покончить с нами руками татар. Но много он пороха и пушек он не даст, чтоб татары слишком сильными не стали.

— Надо что-то делать, — сказал Ермак. — Нельзя оставлять этого русского в живых, чтобы он врагам оружие делал. Давайте думать.

* * *

Мы отчалили от Кашлыка, когда луна спряталась за тучами, а звёзды едва проглядывали сквозь рваную пелену облаков. Три струга один за другим скользили по черной воде Иртыша, и гребцы налегали на вёсла так осторожно, будто каждый всплеск мог разбудить всех татар в округе и далее до северных ледяных морей.

Мещеряк стоял рядом со мной на носу головного струга и мрачно вглядывался в темноту. Вообще-то, он почти всегда был мрачный, но сегодня — особенно. Хотя на это были веские причины.

— Держи к левому берегу, — негромко бросил он кормчему. — Там ивняк до самой воды, тени гуще.