— Крепись, Саня, — пожал он мне руку. — Твой друг был замучен в гестапо. В одном из эйнзацштабов Розенберга. — Сжал горестно мне плечо. От внезапности я едва не пустил слезу. Был готов к этому, ведь Лёшка пропал без вести. Но как-то обрушилось все одним махом, одними его словами: — Понимаю тебя. Ведь это он вытащил тебя из воронки, когда растворилась твоя барокамера?

— Он, — скорбно выдохнул я. — Они с Борькой были первыми, с кем я познакомился в вашем мире. Он стал тогда мне другом.

Илья Федорович понимающе кивнул. Я оглянулся, нет ли поблизости Борьки.

— Не бойся, — понял начальник. — Я ему не скажу. Сам поставишь в известность, как придет подходящее время.

— И когда вы узнали?

— Сегодня. Как всегда звонил Власику. Отчитывался о ходе работ. А он, к удивлению, не забыл нашу просьбу, искать по всем фронтам твоего друга.

— И нашел?

— Представляешь себе, нашел. Не его самого, разумеется, но его пребывание в застенках гестапо. Через какие-то там третьи-пятые-десятые руки, до Власика дошла информация. Помнишь, как мы были одно время недалеко от Карельского перешейка?

— О, господи! — вырвалось у меня со слезами. — И Лёшка был в то время почти рядом?

— Увы. Да. По ту сторону фронта томился в подвалах эйнзацштаба. С каким-то пилотом нашей авиации. Можно сказать, рукой подать.

— И мы не знали… — бессильно опустил я руки. На глаза навернулись слезы. — Удалось разузнать, каким образом он погиб?

— Удалось. Власику доложили, что в тот момент, когда мы наступали по всей линии Карельского перешейка, там, на той стороне оккупированной территории, производились нацистами какие-то секретные эксперименты с новым биологическим оружием. Вот Алексей с тем пилотом и стали им в качестве подопытных кроликов. Прости, Саша. Ты просил узнать, Власик помог. Ему, а не мне скажешь спасибо.

Этот разговор был неделю назад. Теперь мне предстояло рассказать все Борису.

— Пришло время, друг мой, чтобы ты узнал о нашем Лёшке.

Он округлил глаза, уже догадавшись по моему тону, что весть будет печальной.

Я передал разговор с Ильей Федоровичем. Упомянул Власика. Борька долго молчал, когда я закончил. Гладил диск автомата. Курил. Смотрел в темноту двора. Нас позвали за стол. Краем глаза я заметил, как Илья Федорович кивнул мне из комнаты. Он все понял, что настала минута, когда мне пришлось поведать о друге. Внутри столовой все гомонили, чокались кружками. Илью Федоровича вызвали к телефону. Проходя мимо нас по крыльцу, он ободряюще положил руку на плечо Борьке.

— Крепись, друг мой. Мы все теряем в этой войне своих близких и родственников.