Николай Фёдоров молчал, глядя в пол. Он был старше и понимал то, чего не хотел принимать юношеский максимализм Зайцева. Он понимал, что я прав.

— А ещё, — добавил я, добивая их, — это усложнит жизнь диверсантам. Перекусить медную проволоку кусачками — секунда дела. А попробуй перепили на высоте висящий просмолённый канат в палец толщиной, когда он качается под ветром. Это защита, Саша. От дурака, от природы и от врага.

— Мы не успеем до зимы, — глухо сказал Николай. — С такой технологией — не успеем.

— Значит, найдём больше людей, — отрезал я. — Нам нужны не инженеры, а простые руки. Бабы, подростки. Вязать узлы ума не надо. Пусть вяжут на земле, до подъёма на столбы. Готовим «косу» внизу, поднимаем уже в сборе.

Я подошёл к Александру и положил руки ему на плечи. Он дрожал от напряжения и обиды.

— Саша, я знаю, что прошу невозможного. Но представь: мы построили линию. Императрица прислала поздравления. А через неделю буран — и связи нет. Тишина. И мы ползаем по сугробам, ищем обрывы, которых сотни. Это будет не просто провал. Это будет позор. Лучше мы сдохнем от усталости сейчас, но сделаем вещь, которая простоит сто лет.

Он дёрнул плечом, сбрасывая мою руку, и отвернулся к окну.

— Люди проклянут нас, — буркнул он.

— Пусть проклинают. Лишь бы работали.

— А что делать с участком до Помахово? — вдруг спросил Николай, и этот вопрос прозвучал как выстрел в спину. — Там шестьдесят вёрст. Голая медь. Изоляция старая, но это полбеды. Там нет несущего троса.

Я стиснул зубы так, что заныли челюсти. Это было самое больное.

— Придётся возвращаться, — выдавил я. — Не всем. Сейчас все продолжают гнать на Москву, но уже по-новому. А вот одну бригаду… самую надёжную… придётся снять и отправить назад. Укреплять тылы. Подвешивать канат к уже висящей линии.

— Они взвоют, — констатировал Николай. — Переделывать сделанное — хуже нет работы.

— Взвоют, — согласился я. — Значит, я поеду к ним сам. И объясню.

* * *

На следующий день я стоял на просеке, верстах в десяти от Тулы. Ветер швырял в лицо ледяную крупу. Передо мной, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в армяки, стояла бригада тех самых мужиков, что начинали стройку первыми. Крепкие, бородатые, привычные к любой работе, сейчас они смотрели на меня исподлобья, хмуро и недоверчиво.

Рядом со мной стояла телега, гружённая бухтами толстого пенькового каната, пропитанного дёгтем так, что запах перебивал свежесть леса.

— Значит так, братцы, — начал я, стараясь говорить громко, чтобы перекричать ветер. — Дело меняется. Провод, что мы вешали, слаб оказался. Зиму не сдюжит.