— Я знаю, что вы проклинаете этот лес, этот мороз и меня лично! — начал я. — Я знаю, что руки у вас в кровь, а спины не разгибаются!

Тишина. Только треск костров и свист ветра в верхушках елей.

— Но посмотрите назад! Мы прошли сто двадцать вёрст! Мы сделали то, чего никто в мире не делал! Мы тянем нерв Империи!

Я сунул руку в карман и вытащил серебряный рубль. Подбросил его, поймал.

— Деньги вы получите, как обещано. И водку, и горячую кашу. Но деньги вы пропьёте или потратите на баб. А то, что мы делаем сейчас — останется.

Я сделал паузу, глядя в лица солдат.

— Генерал-фельдмаршал Каменский приказал: каждый, кто дойдёт до Москвы, каждый, кто вобьёт последний костыль, получит не только премию. Я лично добился этого права. Каждый из вас будет представлен к специальной памятной медали. «За строительство Императорского Телеграфа».

По рядам прошёл шёпот. Медаль. Для солдата это было не просто побрякушка. Это статус. Это уважение в деревне. Это память для внуков. Это доказательство того, что ты не просто грязь месил, а служил Государю в особом деле.

— Серебряная медаль! — добавил я, повышая ставки. — На владимирской ленте! И запись в личное дело, которая даст право на льготы при выходе в отставку!

Шёпот стал громче. В глазах начало появляться что-то осмысленное. Искра интереса.

— Осталось немного! — я махнул рукой на север. — Вон за тем лесом, за теми холмами — Москва! Мы уже дышим ей в затылок! Неужели мы встанем здесь, в двух шагах от победы, и позволим морозу нас одолеть?

— Не позволим! — крикнул кто-то из молодых.

— Даёшь Москву! — подхватил бас из глубины строя.

— За медаль можно и попотеть! — раздался смех.

Я спрыгнул с насыпи. Лёд тронулся. Не в земле, а в головах.

— Костры ярче! — скомандовал я. — Сменяться чаще! Греться у огня по очереди! Кто замёрз — не молчать, идти к полевой кухне за сбитнем! Вперёд, братцы! К Рождеству мы должны пить чай на Красной площади!

Работа закипела с новой силой. Теперь удары ломов звучали не обречённо, а зло, азартно.

* * *

К полудню следующего дня лес начал редеть. Мы вышли на возвышенность, и ветер ударил в лицо с удвоенной силой, но никто не обратил на это внимания.

Потому что впереди, в морозной дымке, проступили очертания.

Сначала неясные, серые, словно мираж. Потом солнце, пробившееся сквозь тучи, ударило лучом, и горизонт вспыхнул.

Золото.

Купола. Десятки, сотни золотых точек, горящих над серым морем крыш. Колокольня Ивана Великого возвышалась, как маяк.

— Москва… — выдохнул стоящий рядом со мной унтер. Он снял шапку и перекрестился, не замечая мороза. — Гляди-ка, братцы… Москва!