Искра сорвалась с пальцев, ушла в кладку.

Секунда тишины. Другая.

А потом тихий, нарастающий гул, идущий из самых недр. Щелчок где-то в глубине дымохода, словно кто-то щелкнул пальцами. В топке, словно сам по себе, без дров и огнива, занялся огонек. Сначала робкое, синеватое, потом всё ярче, оранжевее, веселее. Стрелки на манометрах дрогнули, сдвинулись с мертвой точки и поползли вверх. Кирпичи под ладонями начали теплеть, наливаясь жизнью.

Печь вздохнула, выбросила облачко пара через клапан с шипением и загудела ровно, уверенно, как сытый кот.

Я улыбнулась, чувствуя, как по щекам текут слезы.

Подошла к тестомесу. Коснулась его холодного бока, смахнула слой пыли.

— Вставай, лежебока. Хватит спать, пора кормить гостей.

«Толстяк» вздрогнул всем корпусом. Внутри него застучали шестеренки, проворачиваясь со скрипом застоявшегося масла. Он издал звук, похожий на чихание, выпустил клуб пыли из вентиляции, и его массивные крюки медленно, с натугой провернулись. Латунный шарик на макушке подпрыгнул, ударившись о скобу: «Дзынь!».

Живой.

Я шла от одного к другому, как целитель обходит поле битвы, поднимая раненых.

«Жук-Крошитель» — щелчок по панцирю, и его ножи весело закрутились, сверкая в свете печи:Вжик-вжик-клац! Он пошевелил усиками-антеннами, словно приветствуя меня, и деловито пополз по полке.

Из-под раковины, гремя жестяным тазом, вылез «Паучок-Мойщик». Он казался обиженным, постукивал лапками по полу требовательно: «Где вода? Где мыло? Почему я сухой?».

— Сейчас, сейчас, маленький, — я открыла медный вентиль над раковиной. Трубы загудели, кашлянули ржавчиной, и вода, к счастью, потекла — гномы следили за общим водопроводом торжища.

И наконец, из-под стола выкатился «Ветошкин». Мой любимец, самый простой и самый преданный. Он смешно переваливался на трех ножках, его медная голова-котелок сияла даже под слоем пыли. Он подбежал ко мне, ткнулся в сапог, как щенок, и загудел, вибрируя всем корпусом.

Кухня наполнилась звуками. Гул, стук, скрежет, звон, шуршание, плеск воды. Механическая симфония жизни, лучшая музыка, которую я когда-либо слышала.

Я стояла посреди этого шума, и слезы катились по щекам, оставляя дорожки на грязном лице… я дома.

— Живой дом… — прошептала Марта. Она стояла в дверях, прижимая к себе Пенни, и смотрела на происходящее с благоговением, словно попала в храм. — Никогда такого не видела.

Лукас уже сидел на корточках перед «Ветошкиным», что-то шепча ему и пытаясь почистить его бок рукавом своей куртки. Механизм доверчиво подставлял бока.

— Ты устала, — Тара развернула меня к себе, заглядывая в глаза. — Посмотри на себя, ты сейчас упадешь.