Знакомые улочки. Знакомые запахи — угольный дым, жареное мясо, свежий хлеб из пекарни, острая нотка горных трав. Вот лавка зеленщика, вот мастерская сапожника. Ничего не изменилось, и в то же время изменилось всё. Я вернулась другой.

И наконец она…

Вывеска «Три таракана» всё так же скрипела на ветру, хотя одна петля совсем проржавела и грозила вот-вот оборваться. Окна запылились, ставни были закрыты, словно веки спящего. Дом выглядел покинутым, сиротливым, немного обиженным на хозяйку, которая бросила его так надолго.

Я достала ключ, который хранила у себя всё это время в кармане, как самый дорогой талисман. Руки дрожали, когда я вставляла его в замочную скважину. Щелчок. Скрип. Дверь отворилась тяжело, неохотно, пахнуло застоявшимся воздухом, сухой пылью и холодом нетопленого жилья.

— Ну, здравствуй, — прошептала я, переступая порог.

Внутри было темно и тихо. Лучи света падали из открытой двери на пол, выхватывая мириады кружащихся пылинок. Столы стояли на своих местах, стулья перевернуты вверх ногами на столешницах — так мы их оставили перед отъездом, кажется, целую вечность назад. Слой пыли на барной стойке был таким толстым, что на нем можно было писать.

Но стоило мне сделать шаг внутрь, как дом словно вздрогнул. Половицы под сапогом скрипнули не жалобно, а приветственно. Сквозняк пробежал по залу, шевеля занавески, словно дом сделал вдох.

— Здесь… холодно, — поежился Лукас, прижимаясь к Таре.

— Сейчас согреем, — сказала я, направляясь на кухню. Это было самое главное место. Сердце дома.

На кухне царило мертвое, застывшее безмолвие, от которого становилось жутко. Печь стояла холодной каменной глыбой. Мои механические помощники замерли там, где я их оставила, погрузив в глубокий магический сон перед отъездом.

«Толстяк Блин» в углу, похожий на груду ржавого металлолома, его латунные бока потускнели. «Жук-Крошитель» на полке, покрытый плотным коконом паутины. «Половичок» свернулся клубком у стены, его щетина посерела от пыли, превратившись в грязный ком.

Я подошла к печи. Это было первое, что нужно сделать. Сердце должно биться.

Положила ладони на холодные, шершавые кирпичи. Закрыла глаза. Глубоко вдохнула, концентрируясь, собирая остатки воли. Серебряные шрамы на груди отозвались привычным теплом, но слабым, едва заметным. Я не стала черпать силу из себя — я была пуста, как пересохший колодец. Я потянулась к самому дому, к спящим лей-линиям, что проходили под фундаментом, к остаточной магии, которой были пропитаны эти стены за годы работы отца и моей жизни здесь.

— Просыпайся, — шепнула я, посылая импульс. — Я вернулась. Мы вернулись. Ну же, родная…