Огонёк сорвался с его пальцев, лизнул дерево… и погас. Жалобно, как задутая свеча. Дерево было слишком сырым. Магии мальчика не хватало, чтобы высушить и поджечь его одновременно.

Лукас всхлипнул и опустил руки. Плечи его затряслись.

— Не получается. Я слабый. Бесполезный.

— Ты не слабый и не бесполезный, — я обняла его, прижимая к себе. — Просто дрова плохие. Сырые, старые, противные. Даже лучший огневик с ними бы намучился. И дом… — я оглядела мрачные стены, — дом пока не понял, что мы друзья. Он ещё сопротивляется.

— А он поймёт? — Лукас поднял на меня глаза, полные надежды.

— Поймёт. Обязательно поймёт. Дома, они как люди. Сначала чужие и колючие, а потом привыкают и начинают любить.

Или не начинают, и тогда ты съезжаешь, проклиная всё на свете. Но это я добавила только мысленно.

— Или мы к нему привыкнем, — буркнула Тара, которая ходила по кухне и пинала пустые ящики с таким видом, будто они лично её оскорбили.

— Я пойду наружу, — сказала она наконец. — В том бурьяне должны быть сухие ветки. Наломаю.

Она ушла, громко топая сапогами по каменной лестнице.

Я осталась на кухне с Лукасом. Мы сидели на единственной относительно чистой лавке, найденной в углу, прижавшись друг к другу, как два воробья на морозе.

Мой взгляд блуждал по пустой кухне. По огромному дубовому столу, изрезанному ножами за века использования. По пустым полкам вдоль стен. По каменной раковине, покрытой известковым налётом. По мёртвому камину с его чёрной пастью.

— Мей? — тихо позвал Лукас, прерывая мои мрачные размышления.

— Да?

— А мы вернёмся? — он поднял на меня глаза, и в них плескалась такая тоска, что сердце сжалось. — В харчевню? К «Толстяку» и «Полоскуну»? Им там, наверное, скучно одним. Они ждут нас. И грустят.

Сердце кольнуло острой иглой.

— Они спят, Лукас. Глубоко спят. Они не чувствуют скуки и не грустят.

— Откуда ты знаешь? — он шмыгнул носом. — Может, им снятся сны. Про нас. Про то, как мы вместе готовили, и ты учила меня контролировать огонь, и Тара пела свои песни…

— Мы вернёмся, — сказала я, обнимая его крепче. — Обязательно. Это наш дом. А этот… этот просто место, где мы будем жить какое-то время. Работать. Строить что-то новое.

— А мне кажется, этот дом… он злой, — прошептал Лукас. — Он не хочет нас. Он хочет, чтобы мы ушли.

— Он не злой, — возразила я, хотя сама чувствовала то же самое. Стены давили. Холод пробирался под одежду. Темнота в углах казалась живой, наблюдающей. — Он просто… одинокий. Как старый пёс, которого выгнали на улицу и забыли. Он разучился доверять. Ему нужно время, чтобы снова научиться вилять хвостом.