— Сидите здесь, — бросила Тара и бесшумно скользнула к лестнице, растворившись в темноте прежде, чем я успела возразить.

Несколько томительных секунд мы прислушивались к тишине. Угли потрескивали в камине, где-то в глубине дома мерно капала вода, и этот звук казался оглушительным в ночной тиши. Потом наверху скрипнула входная дверь, и я услышала голос, от которого сразу отлегло от сердца:

— Мей? Где вы?

Сорен.

— Здесь! — крикнул Лукас, вскакивая на ноги с такой прытью, будто и не клевал носом секунду назад. — На кухне! Внизу!

Мы поднялись по крутой лестнице, и мне приходилось придерживать Лукаса за плечо, хотя он нетерпеливо рвался вперёд, подпрыгивая на каждой ступеньке.

В холле было темно, только тусклый закатный свет сочился через приоткрытую входную дверь, но даже в этом полумраке я увидела, что Тара стоит чуть в стороне со всё ещё настороженной позой, хотя нож уже убран. А на пороге стоял Сорен.

За его спиной топтались двое солдат в форме городской стражи, пыхтя и переминаясь с ноги на ногу под тяжестью больших плетёных корзин и перевязанных верёвкой тюков. И от этих корзин по холлу расплывался такой запах, что рот мгновенно наполнился слюной, а желудок напомнил, что последний раз мы нормально ели ещё утром, в дороге.

Свежий, тёплый хлеб, я чувствовала его аромат даже на расстоянии. Сыр, выдержанный, с травами. И копчёное мясо, от запаха которого голова пошла кругом.

— Заходи, — сказала я, отступая в сторону и придерживая дверь. — Что ты там стоишь на пороге?

Но Сорен только коротко, почти незаметно качнул головой.

— Не могу.

— В смысле не можешь? Дверь открыта, я тебя приглашаю. Заходи.

— Башня не пропускает магов.

Он произнёс это так буднично, так спокойно, словно говорил о погоде или о ценах на рынке. Просто факт, не требующий обсуждения.

— Что? — переспросила я, решив, что ослышалась.

— Магов-стихийников, — уточнил Сорен всё тем же ровным голосом. — Любых. Огневиков, водников, земляных, воздушных. Башня не впускает никого из них.

Он кивнул солдатам, и те с явным облегчением протиснулись мимо меня в холл — прошли свободно, без малейшей заминки, словно никакой преграды и не существовало.

А Сорен остался снаружи.

Он стоял в дверном проёме, освещённый последними отблесками закатного неба, и выглядел как человек, которого не пустили на порог собственного дома. Руки сложены за спиной, плечи чуть опущены — поза вроде бы официальная, но в ней сквозило что-то неуловимо неловкое.

Солдаты замерли посреди холла, не зная, куда девать принесённое, и вопросительно уставились на своего командира. Тот молча перевёл взгляд на меня.