Девчонка кивнула и исчезла. Теперь — Агнесса.

Я вышла к ней навстречу, расправив плечи. В теле Каталинабель было столько нерастраченной грации, что я невольно наслаждалась каждым движением.

— Мадам Агнесса, — я остановилась в двух шагах от неё, вынуждая её прервать свое занятие. — Маркиз просил меня найти в его кабинете некоторые записи по гербалистике. Но я, кажется, заблудилась в этих бесконечных переходах. Проводите меня.

Экономка выпрямилась, её ключи на поясе звякнули, как кандалы. В её глазах промелькнуло недоверие.

— Кабинет его милости всегда заперт, госпожа маркиза. Филипп не любит, когда там кто-то бывает. Даже вы.

Я улыбнулась ей — той самой улыбкой, которой я в Москве усмиряла самых заносчивых спонсоров клиники. Мягко, но с холодком в глубине зрачков.

— Вы ослышались, Агнесса. Я сказала: маркиз просил меня. Вы сомневаетесь в моих словах или в праве жены входить в кабинет мужа?

Я видела, как она колеблется. В её мире «старая» Каталинабель никогда бы не посмела заговорить с ней в таком тоне. Но сейчас перед ней стояла женщина, которая знала о человеческой психике больше, чем все инквизиторы этого королевства вместе взятые.

— Прошу за мной, — процедила она сквозь зубы.

Она открыла тяжелую дубовую дверь связкой своих ключей. Кабинет Филиппа встретил меня густым запахом старой бумаги, сушеной полыни и чего-то едкого, химического.

— Я подожду здесь, — сказала Агнесса, замирая в дверях.

— Нет. У вас наверняка полно дел в кладовых. Я сама запру дверь, когда закончу. Свободны.

Она хотела возразить, я видела это по тому, как дернулся её подбородок. Но я просто отвернулась от неё, показывая, что разговор окончен. Этот прием — лишение внимания — действует на подчиненных безотказно. Через минуту я услышала её удаляющиеся шаги.

У меня было мало времени. Кабинет был загроможден свитками, книгами в кожаных переплетах и странными приборами из меди. Я начала методично просматривать бумаги на массивном столе. Счета за уголь, переписка с какими-то поставщиками редких масел, налоги…

И тут я увидела её. Папка из грубой кожи, перевязанная пеньковой веревкой. На ней не было гербов, только сухая надпись: «Донесения из Северного предела».

Я развязала узел, чувствуя, как кончики пальцев покалывает от напряжения. Первые листки были докладами управляющих. Но на дне лежал документ, написанный на плотной, дорогой бумаге. Это было экспертное заключение по поводу какой-то эпидемии, случившейся в тех краях год назад.

Я взглянула на подпись.«Барон Генри фон Шталь, хирург».

Мир вокруг меня на мгновение качнулся. Сердце, которое я так старательно успокаивала, сделало мощный кувырок и забилось в самом горле.