Почерк.

Этот почерк я узнала бы из миллиардов. Резкий, размашистый, с характерным наклоном вправо — почерк человека, который привык быстро записывать анамнез, пока пациента готовят к наркозу. Генри… Прохор всегда ставил точку над «i» коротким, острым штрихом, похожим на укол иглой.

Я жадно вчитывалась в строки. Латынь. Но не та тяжеловесная, церковная латынь, которой пользовались местные лекари. Это была латынь медицинская, анатомическая. Он использовал термины, которые в этом мире еще не существовали. «Ventriculus sinister», «Arteria pulmonalis»…

Но добил меня не текст. На полях страницы, рядом с описанием симптомов лихорадки, был сделан крошечный, почти машинальный набросок. Сердце, обвитое змеей, но не в классическом медицинском стиле, а так, как рисовал только он: сердце лежало в раскрытых ладонях.

Это был наш логотип. Логотип нашей клиники.

Я прижала лист к груди, задыхаясь от внезапных слез. Он здесь. Он не просто выжил, он сохранил себя. Он остался тем самым безумным хирургом, который верил, что смерть — это просто техническая неполадка, которую можно исправить скальпелем.

— Генри… — прошептала я, и имя отозвалось в комнате тихим эхом. — Прош, ты всё-таки здесь.

Внезапный звук шагов в коридоре заставил меня вздрогнуть. Я мгновенно сложила бумаги обратно в папку и завязала узел. Нужно было уходить.

Я вышла из кабинета, заперев дверь (замок был простым, я подсмотрела, как Агнесса поворачивала ключ). В коридоре меня ждал сюрприз. Маркиз Филипп поднимался по лестнице из своих подвалов.

Он выглядел отвратительно. Лицо приобрело землистый оттенок, под глазами залегли глубокие тени. Его аура была изорвана в клочья, сквозь серый туман проглядывали черные дыры — верный признак того, что его тело начало пожирать само себя.

— Что ты делала в моем кабинете? — его голос был сухим, как треск ломающихся веток.

Я не отвела взгляда. Сейчас наступил момент для решающего хода.— Я искала ответы, Филипп. И я их нашла.

Он остановился, тяжело опираясь на резную трость.— О чем ты?

— О вашей болезни. Я видела ваши записи. Вы пытаетесь найти лекарство там, где его нет. Алхимия не вылечит изношенное сердце, она только отравит остатки крови.

Маркиз дернулся, его губы искривились в горькой усмешке.— И что же предлагает моя мудрая жена? Снова молитвы? Или, может, твой дар внезапно решил меня исцелить?

— Мой дар говорит мне, что вам нужен не алхимик, а тот, кто понимает механику жизни, — я сделала шаг к нему, понижая голос. — Я читала отчет барона фон Шталя. Его знания… они пугающе точны. Вы ведь тоже это почувствовали, не так ли? Поэтому вы храните его бумаги отдельно.