Она проскользнула внутрь, как тень, пахнущая ночной прохладой и той самой полынью, которую я теперь ненавидел и обожал одновременно. Она не зажгла свет. В тусклом сиянии луны, пробивавшемся сквозь узкое окно, она казалась призраком.

— Генри… — прошептала она.

— Нет, — я отступил на шаг, выставляя перед собой ладонь, словно щит. — Не подходи. Стой там.

Я чувствовал, как внутри меня закипает ярость — защитная реакция на страх сойти с ума.

— Кто ты? Чья ты подосланная тварь? Маркиз нашел другого «пришельца» и выпытал у него подробности моей жизни? Он решил сломать меня через образ жены? — я наступал на неё, загоняя к стене. — Говори! Откуда ты знаешь про « Cor meum»? Откуда знаешь, как я держу скальпель?

Она не испугалась. Даже не вздрогнула. В лунном свете её глаза казались бездонными озерами, полными вековой усталости.

— Прош, перестань, — тихо сказала она, и это домашнее имя полоснуло меня по сердцу. — Ты хирург. Ты привык искать патологию, когда сталкиваешься с чудом. Но это я. Я — Клара. Та, что прятала твои сигареты в карманах старого пальто, когда ты пытался бросить. Та, что знала: если ты молчишь после смены больше часа — значит, ты потерял пациента на столе.

Я замер в полушаге от неё.— Этого мало. Любой внимательный шпион мог разузнать такие детали.

— Хорошо, — она сделала шаг навстречу, её голос стал тверже. — Спрашивай. Спрашивай то, чего не знал никто, кроме нас двоих. Устрой мне допрос, доктор. Вскрой мою память.

Я смотрел на неё — на эту юную, пугающе прекрасную незнакомку — и чувствовал, как почва уходит из-под ног.

— Первое кесарево… — мой голос хрипел. — Когда родился Семён. Что произошло в операционной, прежде чем его достали?

Она горько усмехнулась.— Ты не успел надеть бахилы. Ворвался в зал в уличных ботинках, распихивая акушеров, и кричал, что анестезиолог дает слишком глубокий наркоз. Тебя едва не вывели под конвоем. А потом ты сидел в коридоре и плакал, потому что тебе показалось, что он не закричал вовремя.

Я сглотнул ком в горле. Да, это было. Об этом позоре в больнице ходили легенды, но подробности про наркоз и мои слезы знала только она.

— Дальше, — я закусил губу. — Моя первая неудача. Тот пациент в девяносто восьмом. Как его звали и что я сделал после того, как вышел из морга?

— Его звали Ивашов. Сорок два года, аневризма, — ответила она без колебаний. — Ты пришел домой в четыре утра, не раздеваясь, лег на пол в гостиной и пролежал так до полудня, глядя в потолок. Я не трогала тебя. Я просто положила подушку тебе под голову и сидела рядом. Ты тогда сказал, что больше никогда не возьмешь скальпель в руки.