Я закрыл глаза. Воспоминание ударило под дых. Я почти физически почувствовал холод того линолеума под спиной.

— Клара… — выдохнул я, и моё сопротивление начало рушиться, как карточный домик.

— Подожди, — она подошла еще ближе, почти касаясь моей груди. — Ты хочешь знать самое личное? То, о чем мы не говорили даже Семёну? За неделю до аварии. Вечер вторника. Мы сидели на веранде той дачи, которую хотели купить. О чем мы спорили, Генри?

Я вспомнил тот вечер. Запах жасмина, остывающий чай и наш глупый, смешной спор.

— О цвете штор в твоем кабинете, — прошептал я.

— Нет, — она покачала голвой, и легкая улыбка тронула её губы. — Мы спорили о том, что ты хочешь завести лабрадора, а я говорила, что ты слишком занят, и гулять с ним придется мне. И ты пообещал, что ради этого будешь приходить домой не позже восьми. Ты даже поклялся на своем атласе анатомии.

Тишина в комнате стала звенящей. Последний барьер внутри меня рухнул. Никакой шпион, никакой маркиз не мог знать про лабрадора и клятву на атласе. Это было наше. Только наше.

— Клара… — я потянулся к ней, и мои пальцы наконец коснулись её лица.

Кожа была живой. Теплой. Бархатистой. Это была не та Клара, которую я целовал в день нашей смерти, но это была она. Те же едва уловимые вибрации её ауры, тот же наклон головы, тот же взгляд, в котором я всегда находил спасение.

Я схватил её в объятия, сминая шелк её платья, вжимая её в себя так, словно хотел срастись с ней костями. Я зарылся лицом в её золотистые волосы, и на этот раз не сдержался — из груди вырвался глухой, надрывный стон. Пять лет одиночества, пять лет выжженной пустыни в душе… всё это хлынуло наружу.

— Я здесь, Прош, — шептала она, обвивая мою шею руками. — Я здесь. Я нашла тебя.

Мы стояли в темноте, двое пришельцев из другого мира, два обломка цивилизации в этом холодном каменном мешке. Мое тело, молодое и полное сил тело барона Генри, отозвалось на близость Клары с пугающей мощью. Я чувствовал её хрупкость, её новую, сводящую с ума женственность, и в то же время осознавал, что за этим фасадом скрывается мудрая, израненная женщина сорока пяти лет.

Этот диссонанс кружил голову. Я целовал её лоб, виски, щеки, боясь коснуться губ — это казалось чем-то запредельным, почти святотатством и в то же время высшей наградой.

— Как это возможно? — я наконец отстранился, удерживая её лицо в ладонях. — Почему ты такая молодая? Почему я… здесь уже пять лет, а ты только что?

— Время здесь течет по-другому, — Клара вздохнула, прислонившись спиной к моей груди, когда я обнял её сзади. — В клинике я провела пять лет. Для меня это был ад в реальном времени. А здесь… Маркиза Каталинабель была пустой сосудом. Больная девочка, которую Филипп использовал как донора. В тот день, когда её сердце остановилось, я вошла в неё. Словно пересадка органов, Генри. Только пересадили душу.