— Спи, Филипп, — прошептала она. — Боль уходит. Глубокий сон. Глубокий, как колодец времени. Твое тело подчиняется мне. Сердце бьется ровно. Раз… два… три…

Дыхание маркиза замедлилось, стало редким и глубоким. Глаза, до этого лихорадочно метавшиеся под веками, застыли.

— Он в глубоком трансе, — сказала она, глядя на меня. — Режь. Я буду держать его сознание на грани, чтобы он не почувствовал боли, но и не ушел слишком далеко.

Я взял ланцет. Сталь, которую я сам закалял в кузнице Шталя, блеснула в свете зеркал. Ганс встал рядом, готовый подавать инструменты и держать расширители.

Первый разрез. Кожа, подкожная клетчатка. Кровь брызнула на мои руки — горячая, настоящая. В этом мире нет электрокоагулятора, чтобы «заваривать» сосуды, поэтому Ганс действовал молча, прижимая рану раскаленными зажимами и тампонами из кипяченого льна.

— Расширитель, — выдохнул я.

Металл со скрипом раздвинул ребра. Филипп даже не вздрогнул. Каталина стояла неподвижно, её лицо было бледным, как мрамор, а лоб покрылся мелкой испариной. Я чувствовал, как она напряжена.

— Генри, осторожнее, — вдруг сказала она, не открывая глаз. — Плевра под натяжением. Если ты вскроешь её сейчас, воздух хлынет внутрь, и легкое схлопнется. Я чувствую давление изнутри.

Я замер с инструментом в руке. Это был критический момент. Пневмоторакс. В Москве у меня была бы трубка в трахее и аппарат, который качал бы воздух под давлением. Здесь… здесь у меня была только она.

— Я вхожу, — предупредил я. — Держи его, Клара!

Я сделал надрез на плевре. Раздался тихий, свистящий звук — воздух начал засасываться в грудную клетку. Легкое маркиза, до этого ритмично колыхавшееся, начало стремительно спадаться, превращаясь в бесполезный кусок плоти. Филипп судорожно дернулся, его пульс на сонной артерии забился безумным ритмом.

— Я держу! — почти выкрикнула Каталина.

Её аура внезапно изменилась. Золотистые нити энергии, которые я видел боковым зрением, потянулись прямо в открытую рану. Я смотрел на это, не веря собственным глазам: легкое Филиппа, которое должно было окончательно опасть, вдруг замерло в полурасправленном состоянии. Оно продолжало пульсировать, словно невидимые руки поддерживали в нем жизнь.

— Оперируй быстрее! — голос Каталины стал хриплым. — У меня мало сил, Генри! Я… я вижу всё. Сосуды, лимфу… Каждая капля крови в его легком сейчас под моим контролем. Режь этот гнойник!

Я не заставил себя ждать. Мой скальпель вошел в воспаленную ткань. Гной — густой, зловонный — хлынул в подставленный Гансом таз. Запах был невыносимым, но я его не замечал. Я вычищал полость, удалял некротизированные участки, работая так быстро, как никогда в жизни.