— Нам нужно успокоить их, — тихо сказала я. — Позволь им копаться в твоихзаписях. Там всё равно латынь, которую они не расшифруют. А пока…

Я не выдержала. Тяжесть последних дней, страх за Семёна и внезапное присутствиеинквизиторов в доме сдавили мне горло. Я сделала шаг вперед, входя в его личноепространство, и положила ладонь на его предплечье. Здесь, в глубокой нише междудвумя колоннами, нас не должны были видеть из главного холла.

Генри вздрогнул, но не отстранился. Напротив, он накрыл мою ладонь своей —горячей, мозолистой, пахнущей железом и той самой полынью.

— Клара, — выдохнул он, и его взгляд, до этого стальной и колючий, внезапнопотеплел.

Он притянул меня к себе. Это не был поцелуй страсти, это был жест отчаянногоединения двух людей, заброшенных в чужое время. Я уткнулась лицом в егоплечо, чувствуя, как его сердце бахает в груди — ровно и сильно. Намгновение мне показалось, что мы снова в Москве, в нашем маленькомсадике при клинике, и за забором не средневековая дикость, а шум машин иобычная жизнь.

Генри приподнял мой подбородк. Его губы коснулись моих — мимолетно, горько инежно. Этот жест был нашей единственной опорой в мире, который рушился.

Короткий вскрик и звон упавшего подноса разрезали тишину галереи как удар бича.

Мы отпрянули друг от друга. У входа в галерею замерла Марта. Её лицо, обычнорумяное, стало бледным как полотно. У её ног расплывалось пятно разлитогомолока, а серебряный поднос всё еще вибрировал на каменных плитах.

— Госпожа… Барон… — пролепетала она, и её глаза наполнились таким первобытнымужасом, что мне на секунду стало её жаль.

Генри выругался сквозь зубы. Его лицо мгновенно превратилось в маску холодноговысокомерия.

— Марта, — я сделала шаг вперед, выходя из тени. — Ты забыла правила приличия?Входить без стука и шуметь в жилом крыле, когда маркизу нужен покой?

— Я… я не хотела… Мадам Агнесса велела подать завтрак в малую залу… — девчонкапятилась, её руки мелко дрожали.

Я видела её ауру. Лимонный цвет преданности исчез, сменившись грязным, липкимфиолетовым — цветом шока и внезапного осознания своей власти. В её голове ужезакрутились мысли, которые всегда посещают маленьких людей, ставших свидетелямитайн господ. Она увидела «измену». Она увидела повод для шантажа или способвыслужиться перед Агнессой.

— Иди, Марта. Убери это всё, — Генри кивнул на лужу молока. Его голос былровным, но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих эфесмеча.

Девчонка бросилась вон, даже не собрав осколки.

— Она всё расскажет, — Генри посмотрел на меня. — Агнесса вцепится в это какклещ. А инквизитор… для них прелюбодеяние маркизы с еретиком-лекарем —идеальный костер.