«Маркиза…» — его голос прозвучал в моей голове как скрежет ножа по стеклу. — «Тыне уйдешь. Молитва Ордена быстрее любого беглеца».

Я стиснула зубы. Мой щит начал трещать.

— Выше! Быстрее! — прошептала я, посылая импульс монахам у лебедки.

Корзина наконец вылетела из жерла колодца. Сильные руки подхватили её и вытянулина дощатый пол. Я вывалилась наружу, жадно хватая ртом холодный воздух, пахнущийовсянкой и гарью.

— Мама?

Этот голос… Я не слышала его пять лет. Он стал ниже, в нем появилисьметаллические нотки, но это был голос моего сына.

Я подняла голову. Семён стоял в тени большой печи. На нем была простая холщоваяряса, подпоясанная вервием. Его лицо, освещенное багровым отблеском углей, былолицом мужчины, который познал одиночество и власть. Но глаза… глаза осталисьпрежними. Карими, с той самой золотинкой, которую он унаследовал от меня.

— Сёмочка… — я попыталась встать, но ноги не слушались.

Он шагнул ко мне. Быстро, уверенно. Он не упал в обморок, не закричал. Он простоопустился на колени и крепко, до хруста костей, обнял меня.

— Я знал, — прошептал он мне в самое ухо. — Когда мельница начала вращатьсябыстрее обычного, я понял — это твой ритм. Мама, ты здесь.

В этот момент лебедка снова заскрипела. Ганс и Прохор поднимались вместе. Явидела, как Семён напрягся, его рука непроизвольно потянулась к спрятанномув складках рясы предмету — это был странный, самодельный прибор, похожий наэлектрошокер.

— Это папа, — быстро сказала я. — Это Генри фон Шталь. Он… он выглядитпо-другому, Сёма. Но это он.

Когда Прохор выпрыгнул из корзины, в кухне монастыря словно стало тесно. Двамужчины — один мощный, в расцвете сил, другой — молодой, жилистый — застылидруг против друга.

Генри сорвал с лица повязку. Его взгляд метался по лицу сына, узнавая и неузнавая одновременно.

— Сын… — выдохнул Прохор.

Семён медленно кивнул. На его лице проступила та самая «хирургическая» складкамежду бровей, которая всегда была у Прохора перед сложным разрезом.

— Папа… — Семён всхлипнул. — Значит, тот бродяга дошел? Я наколол ему наш логотип и молил всех богов, чтобы он попал к тебе на стол. Это был мой единственный шанс подать весть.

Объятия мужчин были короткими и жесткими. В этом мире не было времени насантименты. Сверху, со двора монастыря, донесся звук колокола —тревожный, набатный.

— Орден понял, что пещеры пусты, — Семён обернулся к окну. — Доминик поднялкарателей. У нас есть десять минут, пока они не ворвутся сюда.

— Куда бежать? — Генри уже проверял свой саквояж. — Кони Ганса у подножия, нопуть к ним перерезан.