Генри и Ганс возились с каретой в паре десятков метров от нас. Нужно былопроверить оси после того, как мы едва не ухнули в подземную пустоту,заполненную, по словам Семёна, «живым металлом». Маркиз Филипп сиделвнутри, запершись на все задвижки; после взрыва в монастыре он впал всостояние восторженного оцепенения, перемежающегося приступами старческогомаразма.

— Сёма, — я подошла к сыну, стараясь ступать как можно тише.

Он поднял голову. В его глазах, ставших пронзительно-карими, как у меня,плескалась такая бездна усталости, что у меня перехватило дыхание. Емубыло двадцать пять. Мы были одного возраста. Этот биологический парадокс мешалмне просто обнять его. Я чувствовала себя самозванкой, занявшей место егоматери.

— Я в порядке, мама, — его голос был сухим, как треск ломающейся кости. —Просто… этот металл внизу. Он всё еще там. Огромная конструкция, похожаяна обшивку корабля. Она резонирует с моими костями. Мне кажется, я слышу, кактечет ток по проводам, которых здесь не должно быть.

Я присела рядом с ним на корточки, прямо в грязь. — Посмотри на меня. Не намаркизу. На меня.

Семён перевел взгляд. Я видела его сомнение. Пять лет он жил один. Пять лет онсоздавал себе броню из формул и расчетов, чтобы не сойти с ума. Для него ябыла лишь красивым призраком, надевшим маску из его воспоминаний.

Я медленно, очень осторожно протянула руку. Мои пальцы коснулись его волос —жестких, пахнущих копотью и горным ветром. Я начала гладить его по голове —не сверху вниз, как делают обычно, а особым образом: слегка перебирая пряди усамого основания шеи, а затем мягко нажимая подушечками пальцев на точки заушами.

Это была наша «секретная реанимация». Когда он был маленьким и разбивал коленки,когда он провалил свой первый зачет, когда у него случилась первая несчастнаялюбовь — я всегда делала именно так. Три коротких движения, одно длинное.Ритм, который я, как парапсихолог, разработала для него, чтобы гасить выброскортизола.

Семён замер. Его дыхание остановилось на вдохе. Я видела, как его аура —колючая, синяя, электрическая — внезапно дрогнула и начала менять цвет нанежно-изумрудный.

Его плечи опустились. Напряжение, державшее его пять лет, лопнуло.

— Мама… — выдохнул он, и в этом слове было столько детской, неприкрытой боли,что у меня перед глазами всё поплыло.

Он уткнулся лбом в моё плечо. Я чувствовала, как его тело содрогается отбеззвучных рыданий. Он не мог позволить себе плакать вслух — враги былислишком близко, а за спиной стояли суровые мужчины, для которых «Пророк» долженбыл оставаться сильным. Но здесь, под прикрытием орешника, он снова был моиммальчиком.