Мы с Мироном одновременно кивнули. Агрегат послушно опустился прямиком на резиновые проставки. Гайки затянули так, чтобы резина слегка сплющилась, вбирая в себя напряжение, но не теряя эластичности. Мотор встал как влитой.

Главной головоломкой оставалась трансмиссия. Обороты дизеля разительно отличались от тяговитого, медленного паровика. Мирон провел у верстака три бессонные ночи и выкатил абсолютно гениальную в своей грубости конструкцию. Простейшая двухступенчатая коробка передач с открытыми шестернями разного диаметра.

— Смотри, Андрей Петрович, — парень с любовью поглаживал выточенные зубья. — Вот эта здоровенная шестерня — тихий ход. Тяга будет дикая, хоть пни корчуй в глухом болоте. А рядом каретка поменьше — это быстрый ход для ровной дороги или хорошего зимника. И муфта зубчатая посредине, чтоб разъединять это дело на ходу.

Мы вкатили новую коробку на раму, соединив её с коленвалом. Следом на место бывшей угольной кучи в задней части со стуком опустили плоский, сваренный из листового железа топливный бак. Он вмещал двадцать ведер чистой солярки — запас, с которым можно было уехать за горизонт и вернуться обратно без дозаправок. Самодельную выхлопную трубу бесхитростно вывели вертикально вверх, прорезав отверстие прямо в деревянной крыше кабины. На самый срез Архип заботливо приварил крошечный козырек, предохраняющий от попадания дождевой воды или снега.

К вечеру всё было готово. Я забрался в кабину, усевшись на жесткое деревянное сиденье. Проверил усилие на рычагах. Вдохнул запах солярки.

— Воздух из магистрали выгнал? — крикнул я Мирону, который возился у топливного крана.

— Пошла чистая струя! Крутим!

Несколько дюжих подмастерьев навалились на пусковой маховик снаружи. С первого раза компрессия жестоко отбросила их назад. Со второй попытки вал проскочил мертвую точку. Дизель рявкнул, выплюнул черное кольцо в прорубленную крышу и моментально перешел на ровный, ритмичный стук. Центробежный регулятор четко поймал обороты. Стрелка самодельного манометра дрогнула и уверенно поползла вверх — насос давил масло в шейки коленвала.

— Муфту! — заорал я Мирону, который стоял прямо на гусеничной полке.

Парень схватился за длинный рычаг, с хрустом загоняя шестерню первой передачи в зацепление.

Гусеницы оглушительно лязгнули. Вездеход не просто поехал — он дернулся вперед с пугающей мощью. Отвыкший от такой резкости механик рыбкой слетел с подножки прямо в кучу опилок. Стальная морда машины неотвратимо надвигалась на бревенчатую стену цеха.

— Стой, мать твою! — заорал я на всю мастерскую.