Глава 10
Я возвращался домой, когда над прииском уже сгустились плотные, чернильные сумерки. Сапоги привычно вязли в липкой грязи, а в ушах всё ещё стоял гул станочного парка. Плечи ломило от усталости, пальцы, со въевшимся мазутом и металлической пылью, плохо слушались, но внутри горело тихое удовлетворение — новый редуктор встал как влитой. Я толкнул тяжелую дверь нашего дома, ожидая привычного запаха травяного чая и тепла натопленной печи, но вместо этого меня встретила странная, звенящая тишина.
В гостиной горела всего одна лампа, выкрученная на самый минимум. Аня сидела в кресле у окна, сжавшись в комок. Она даже не подняла головы, когда я вошел. Я сбросил промасленную куртку прямо на сундук и шагнул к ней, чувствуя, как внутри мгновенно натянулась тревожная струна.
— Ань? Ты чего в темноте? — я присел рядом на корточки, пытаясь заглянуть ей в лицо.
Она всхлипнула. Плечи её мелко задрожали, и этот звук ударил по мне сильнее, чем взрыв парового котла. Я коснулся её колен, и она внезапно разрыдалась — открыто, навзрыд, закрыв лицо ладонями. У меня внутри всё похолодело. Мозг, привыкший к четким алгоритмам скорой помощи, начал лихорадочно перебирать варианты: болезнь? Плохие новости из Петербурга? Кто-то обидел?
— Ну всё, всё, маленькая моя, — я осторожно обнял её, чувствуя, какая она сейчас хрупкая под тонкой тканью домашнего платья. — Рассказывай. Что случилось? Кто посмел?
— Андрей… я… — она задыхалась от слез, слова вылетали рваными клочьями. — Я не знала… я боялась, что ты… что сейчас не время. У нас ведь завод, Алтай, эти машины…
— О чем ты, Ань? Какое время? — я погладил её по волосам, пытаясь унять внутреннюю дрожь.
— Андрей, я… в интересном положении, — выдохнула она, уткнувшись мне в плечо. — Уже четыре месяца. Я сначала думала — хворь какая, или от нервов. А теперь чувствую… Андрей, там внутри…
Она замолчала, судорожно выдохнув, и я замер. Мир вокруг на мгновение перестал существовать. Исчезли запахи солярки, шум прииска, политические интриги и чертежи дизелей. Остались только мы двое в полумраке комнаты. Четыре месяца. Мой мозг фельдшера мгновенно высчитал сроки, физиологию, риски. А потом пришло осознание — чистое, первобытное, сносящее все преграды.
— Анютка… — я отстранился, заставив её посмотреть мне в глаза. — Ты из-за этого плакала? Глупая ты моя девчонка. Ты серьезно думала, что я могу расстроиться?
— Я думала, это будет обузой для дела, — прошептала она, размазывая слезы по щекам. — Ты ведь так горишь всем этим…
— Да к черту дело, если в нем нет нас! — я подхватил её на руки, кружа по комнате. — У нас будет первенец! Ты понимаешь? Настоящий, маленький Воронов. Или Воронова. Моя ты радость…