Нам необходимо оживить военную мысль, сломать скованность в военно-научной работе. Прекратить замалчивание острых вопросов. Наладить серьезное изучение армий вероятных противников и театров военных действий. Пора вытравить вредную иллюзию, что население соседних стран будет встречать нас с цветами. Война в Финляндии показала, что мы плохо знали, с какими лозунгами идти к тамошним крестьянам, и жестоко за это платили. Нам нужна глубокая, трезвая политическая разведка.
Итог. Наша задача заключается в том, чтобы ликвидировать болтовню, зазнайство и шапкозакидательство. Прекратить разговоры о том, что мы уже все умеем. Начать упорную, ежедневную, черновую работу по изучению современного боя, по воспитанию грамотных, инициативных командиров, по созданию современной, сбалансированной, сильной армии. Армии, которая сможет не только наступать, но и стойко обороняться, маневрировать и побеждать в самой суровой войне, которая нам предстоит…'
Все, что говорил Мехлис, было правдой. Горькой, неудобной, но правдой. Я давно уже старался уделять больше внимания обороне, отработке отступления, борьбе с «шапкозакидательством» в умах командиров.
И все же меня не покидало ощущение, что все, что мы делаем, это, по сути, судорожное исправление ошибок, которых можно было избежать еще много лет назад. А не теперь, когда времени уже почти не осталось.
Раздался звонок ВЧ. Я машинально взял трубку.
— Жуков, — произнес голос, который невозможно было спутать ни с каким другим. — Сколько времени тебе нужно, чтобы привести войска в полную боевую готовность для выполнения последней директивы Наркомата обороны?
У меня мгновенно пересохло в горле. Неужто война? Так скоро?
Глава 7
— Товарищ Сталин, — начал я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — План, который был представлен, во многом предварительный. Он требует детальной проработки взаимодействия, подвоза горючего и боеприпасов на исходные позиции, скрытого сосредоточения авиации…
— Я не спрашиваю готов ли план, — перебил меня вождь, не повышая тона. — Я спрашиваю, сколько времени тебе требуется, чтобы начать его выполнение. День? Неделя? Десять дней?
Ясно. Сталина интересуют не мои представления о том, что нужно для нанесения опережающего удара, а мои возможности его нанести. И не когда-нибудь, а прямо сейчас. Выходит, война еще не началась.
Я посмотрел на карту, мысленно прокручивая диспозицию, развертывание штабов, приведение в повышенную боеготовность частей первой линии, скрытный вывод ударных мехкорпусов в районы сосредоточения…
— Минимум пятнадцать суток, товарищ Сталин, — сказал я. — При условии бесперебойного снабжения и полного сохранения секретности. Но есть одно «но»…