— Что такое, Алексей Филиппович? — встревожился Лахвостев.

— Ничего страшного, Семён Андреевич, — поспешил я его успокоить. — Зато интересного много.

— Расскажете? Или вам ещё надо время?

— Да нет, что мог, я уже понял, — трость я поставил в угол, как-то не особо хотелось и дальше касаться её руками. — Никакой набалдашник у неё не поправляли. Её инкантировали.

— Инкантировали? А с какой целью? — да, от моего начальника просто так не отделаешься.

— Не могу сказать, Семён Андреевич, — с сожалением признал я. — Трость инкантировали на неизвестном мне языке. Прочитать можно, но нужны надлежащие артефакты, без них, уж простите, не справлюсь.

— Есть другой способ, — плотоядно умехнулся Лахвостев. — я уже приказал взять этого Яшку-татарина и доставить его в городовую ставку. Вот он нам сам и расскажет, безо всяких артефактов. Завтра с утра всё узнаем.

Да уж, такой методике реверсивного прочтения в университете не учили…

Яшка-татарин, он же Хабибуллин Якуб Ринатов, тридцати четырёх лет от роду, магометанского вероисповедания, уроженец города Агрыз в земле Казанской, держал, как следовало из справки из губной управы, мастерскую, где вместе с сыновьями занимался мелким ремонтом всего, что было сделано из металлов или использовало простейшие артефакты. В той же справке указывалось, что пару раз Хабибуллин подозревался в скупке краденого, но подозрения не подтвердились. Околоточный надзиратель особо отмечал второй разряд одарённости этого мастера на все руки, а также его хитрость и изворотливость, вот мы с Лахвостевым и решили поиграть с Хабибуллиным в древнюю игру, изображая доброго и злого следователей. На роль доброго господин майор назначил меня.

— Что, Хабибуллин, знакома тебе эта трость? — вопросил я, выложив её на стол.

— Чинил я такую, — покаянным голосом признал он, внимательно рассмотрев набалдашник и положив затем трость обратно. — А может, и эту самую чинил. Я, ваше благородие, всё так чисто делаю, что сам потом не могу сказать, моя работа или нет.

— А на каком языке ты её наговаривал, тоже сказать не можешь? — с деланной скукой в голосе поинтересовался я. — Я так думаю, что на арабском, да, Хабибуллин?

— Да что вы, прапорщик, с ним валандаетесь? — Лахвостев, до того изображавший за столом у окна чтение каких-то бумаг, повернулся к нам. — В карцер его на хлеб и воду, да спать не давать! Хотя что на него казённые сухари тратить? И так пару суток посидит, не помрёт, глядишь, с голоду.

— Ну, Хабибуллин, будем проверять, помрёшь ты, двое суток не евши да не спавши, или как? — я постарался, чтобы вопрос звучал бодро и жизнерадостно, на контрасте с его содержанием.