Этот разговор с Рохлингом я вспоминал впоследствии неоднократно. Как-то при встрече с Завенягиным в 1936 году я рассказал ему об этом и спросил:
— Скажи, а как в действительности работают у тебя на Магнитке мартеновские печи?
— Вот черт, до чего же точно Рохлинг предсказал, как мы будем работать. Когда ты с ним вел этот разговор?
— Осенью 1933 года.
— Мы загружаем в печи до шестидесяти-шестидесяти пяти процентов чугуна. Нам не хватает скрапа. Ну конечно, поэтому, в частности, и сталь дорогой получается.
А передо мной вновь и вновь встает незабываемый образ железного наркома Серго Орджоникидзе — человека с большим даром предвидения.
Г. К. Орджоникидзе выступает на 1 съезде по качественным сталям. 1933 г.
Вообще, мемуары Василия Емельянова чрезвычайно интересны и с другой точки зрения — он жил в Германии в годы прихода Гитлера к власти. И его вроде бы немудренные рассказики о виденном и наблюдаемом придают неожиданный объем происходящему в СССР. Появляется внешнее окружение и сразу становится намного понятнее — почему же большевики так безбожно гнали лошадей, запаливая страну до пены во рту и кровавого пота, на какую такую ярмарку они боялись опоздать.
Читаешь короткие истории москвича в Берлине — и становится понятно, как все это происходит. Похоже — всегда одинаково.
Сначала это просто тоска. Ледяная, вымораживающая нутро тоска от проигрыша, от рухнувших мечтаний и разбившихся в стеклянную пыль перспектив. И добро бы только твоих — но и детям при такой жизни ничего путного не светит до конца их дней. И от этого осознания тоска становится смертной — хоть голову в форточку высовывай и вой на выстуженные звезды.
Потом появляются умники, которые знают — как надо. У умников красивые лица, очень звонкий голос и очень простые рецепты — это закон. Ты, знающий жизнь, надо этими благоглупостями, конечно, ржешь и глумишься, но многие останавливаются и слушают.
Потом появляются активисты, которые мало того, что знают — как надо, но еще и лезут ко всем — внедрять свои рецепты в жизнь. Можно их, конечно, посылать, но это, как выясняется, не выход — их становится все больше, и они приходят снова и снова.
Потом ты теряешь детей. Не физически, а там, внутри. Однажды ты видишь их среди активистов. Они идут, веселые, румяные и очень счастливые — и очень громко кричат кричалки.
А потом активисты становятся силой, с которой больше никто не рискует спорить и начинают делать то, что хотят. А миллионы нормальных людей смотрят на это и медленно понимают, что они уже проиграли. Многие из этих нормальных начнут подтягивать кричалкам активистов — сначала робко и негромко, но лихо беда начало. Другие замкнутся и уйдут в себя — как будто можно спрятаться от мира, живя в нем. Третьи… Впрочем, какая разница? Они все — проигравшие, кому интересна рефлексия лузеров?