И действительно — одна из главных героинь документальных серии Ставского стала официальной гостьей съезда, вот ее фотография во время встречи с Алексеем Максимовичем.
Что касается Киршона, то он «выстрелил» раньше всех — сразу по переезду из Ростова в Москву.
Неисправимый креативщик нашел себя в драматургии и еще в 1926 году вместе с другом, студентом-медиком Успенским, написал пьесу «Константин Терехин» (она же «Ржавчина»), тут же поставленную Театром им. МГСПС (ныне театр им. Моссовета) и имевшую оглушительный успех.
Как и Ставскому, Киршону успех обеспечила невероятная актуальность темы. Пьеса была написана на основе реального уголовного дела студентов знакомой нам Московской горной академии братьев Кореньковых и даже печаталась с продолжением в журнале «Молодая гвардия» под названием не «Константин Терехин» и не «Ржавчина», а «Кореньковщина».
Понятней не стало?
ОК, поясню проще — пьеса Киршона вышла в разгар всесоюзной дискуссии на тему «Революция и секс» и была написана на материалах этой дискуссии.
Но это, пожалуй, требует отдельного разговора.
Про секс и революцию
Тема любви и секса в революционных декорациях огромна, и, наверное, неисчерпаема. Но я, пожалуй, ограничусь очень кратким обзором — просто чтобы вам стал понятнее мир 20−30-х, о котором я пишу.
Любая революция — это тотальная отмена прежнего мира, крушение всех и всяческих законов — в том числе и законов человеческого общежития. Российские революции 1917 года с последующей Гражданской войной исключением не стали.
В первые послереволюционные годы свобода нравов была невероятной для такой консервативной страны, как Россия. И никого это, в общем-то, не заботило. Ну любят друг друга молодые коммунисты и коммунистки — ну и слава богу, пусть любят, их дело молодое.
Но вот когда концепция поменялась с мировой революции на построение социализма в одной отдельно взятой стране — поменялось и отношение к этой проблеме. Хотя бы потому, что в рамках изменившейся концепции эту отдельно взятую страну необходимо было как-то обустраивать и наводить в ней порядок.
Дело в том, что все сексуальные вольности и прочие теории «стакана воды» (переспать с другим должно быть так же просто, как выпить стакан воды) были характерны только для «сознательных масс», комсомольцев и коммунистов. А та же деревня, составлявшая 80 % населения страны, оставалась предельно консервативным обществом, где за измену жену забивали до смерти при полном одобрении всего «мира».
Следовательно, чтобы получить широкую народную поддержку, большевикам следовало как-то привести собственную мораль в соответствие с общепринятой, иначе ни о каком массовом вступлении в комсомол деревенских девок можно было и не мечтать.