— Так значит ее в больнице искать надо? — я вскочил. — Там⁈ — почти крикнул.

— Там, — кивнул урядник и предупредил:

— Только смотри, Васька — дурень, каких поискать надо, и дружки у него такие же… Тюрьма по ним плачет.

Последние слова он сказал мне в спину, я уже рванул дверь и вышел на крыльцо.

Дорогу до больницы помнил хорошо, от съезжей избы недалеко. Добежал и, не зная с какого входа войти — с больничного или с жилого — остановился. У Натальи Николаевны помощница была. Как ее? Нюра? Да, кажется, Нюра, но она, насколько помню, ночевать домой бегала. Фельдшер вышла замуж за Платона Ивановича, живет у него. Значит, жилая половина либо пустует, либо там живет Настя.

Я прошел ко второму крыльцу, вошел в сенки и постучал. Послышались шаги, дверь открылась…

Умом я понимал, что это Настя, дочь Митрофана, но не узнавал ее. Передо мной стояла строгая, печальная девушка. Худая, вокруг глаз залегли черные тени, нос заострился, скулы выпирали на худом лице. Бледная, на впалых щеках не то что румянца, вообще ни кровинки. Голова повязана платком, видно, что волосы срезаны. Отросшая челка щеточкой торчит из-под платка надо лбом.

— Красивишна? — усмехнулась она. — Не узнал, да?

— Узнал, — ответил ей почему-то севшим голосом. — Здравствуй, Настя.

— Ну раз узнал, то проходи, — она запустила меня в комнату.

Быстро окинул взглядом обстановку. Все то же самое: кровать, шкаф, комод, на комоде зеркало. На стене портрет Государя Императора, рядом календарь. Пожалуй, только календарь другой, тот, насколько помню, был в фиалках и с дамой в шляпке по центру, а этот с изображением паровоза.

— Садись, чаем напою, проголодался поди с дороги? — она немного суетилась, доставала чашки, выбирая, какая покрасивее будет, перебрала чайные ложечки, потом долго искала блюдце, расцветкой совпадающее с чашкой, чтобы составить чайную пару.

— Настя, а зачем ты мне тогда на базаре соврала, что посватали тебя за кузнеца? Кузнец-то в деревне у вас старенький да многодетный, — я внимательно смотрел на нее.

Она не смутилась, не покраснела.

— Что теперь вспоминать? — сказала спокойно и как-то глухо. — Было и было. Глупая была, думала, ты заревнуешь, рассердишься, а я пойму, что тебе не безразлична. А так-то приезжали с отцом ассигнации на золото в банке менять. Поменяли на свою голову… — она помолчала и со вздохом добавила:

— Говорила тогда отцу, на Акулине женись… А он Марфу выбрал. Если бы не это, жив был бы…

— Ты не плакала, — констатировал я. — Не выплакалась, как отца схоронила, как братьев в могилу опустили, слезинки не пролила. Как встало горе колом, так и стоит. Тебе поплакать надо.