Анисима подняли, унесли. Дед встал, я тоже. Он, зло вонзая трость в паркет, широким шагом направился к дверям и распахнул их настежь. В столовой уже начали уборку. Я во-время спохватился, вернулся к столу, взял графин с морсом, из которого дед налил в свой фужер, но потом дал Анисиму. Посмотрел на свет — какой-то мутный осадок. Ладно, разберемся, что туда подсыпали и кто.

Деда догнал уже возле бальной залы.

Два лакея распахнули перед нами двери, и я, следом за Рукавишниковым, вошел в огромный танцевальный зал. Признаться, как-то раньше не задумывался, сколько народу работает в Рождествено. Поместье обслуживали по меньшей мере сотня человек.

Прачек дед сразу отправил восвоями. То же и с горничными. Задав несколько вопросов на тему кто где находился, когда готовился обед, отпустил садовников, истопника, конюхов. Остались повара, кухарки, лакеи и… Настя.

Лаке были одеты одинаково: красные рубахи-косовортки, синие кушаки, жилеты и сапоги — черные, начищенные до блеска. Сын Рукавишникова — Василий — когда бывал в гостях, обычно морщился.

— ПапА, — говорил он, ставя ударение на французский манер — на последнем слоге, — что за представление в стиле «а-ля-рюс»? Когда прихожу к вам сс визитом, то иногда кажется, что я в Париже, в ресторане «ля Куполь»… — он брезгливо морщился, оглядывая «униформу» прислуги. — Знаете, папА, я за границей, особенно во Франции и в Италии, стараюсь обходить эти псевдорусские рестораны десятой дорогой. Меня от них коробит.

— То, что тебя русская земля кормит, и русские рабочие твои поездки по заграницам оплачивают, тебя никак не коробит? — обчно отвечал Рукавишников.

— ПапА, вы так до социализма договоритесь, — вроде бы в шутку, отвечал Рукавишникову сын, но смотрел на отца при этом не очень хорошо, как-то предупреждающе, что ли?..

— Итак, кто принес морс к столу⁈ — рыкнул Рукавишников, эхо ответило раскатистым «у-у-у» под высоким потолком.

— Я-а… — проблеял лакей на фоне красной рубахи даже не бледный, а какой-то прямо-таки мучнистый.

— Ты, ирод⁈ — дед подскочил к лакею и замахнулся тростью.

Я успел перехватить его руку до того, как палка опустилась на голову несчастного.

— Дед, остынь, — попросил его. — Давай я сам дальше — отодвинув деда в сторону, я обратился к лакею:

— Как тебя зовут?

— Прокл… — просипел бледнолицый в красной рубахе.

— И что, прокл, где ты взял тот графин с морсом? — спросил я строго.

Но тут за лакея вступилась Настя:

— Федор, он не специально! — сказала она твердо. — Он нечаянно уронил тот графин и взял со стола Анисима — он себе уже приготовил еду. Просил меня не говорить, но я думаю, что разбитый графин стоит меньше, чем отрава в морсе.