— Тогда на балы ходит, на воды ездит, а если еще характер плохой, то и служанок гоняет, — я как-то рефлекторно обнял Настю за плечи, она тут же скинула мою руку.

Вздохнув, добавил:

— Люди, Настенька, все разные. И знаешь, что самое страшное?

— Что?..

— Что судят они обо всем по себе.

— Ну это зря, — девушка снова нахмурилась. — В Библии сказано: «Не судите, да не судимы будете».

— На самом деле выполнить это условие очень и очень трудно, — возразил ей.

— Объясни! — потребовала девушка.

Я посмотрел на воду, на кувшинки и водяные лилии, на первые звезды, слабо мигающие на еще светлом небе. Вздохнув, повернулся к дому.

— Волчок, домой! — скомандовал псу.

— Ну так почему сложно? Это же простое условие: не обсуждай никого, не осуждай — что здесь такого невыполнимого?

— Настя, нет двух человек на всей Земле, которые бы одинаково чувствовали. Боль все по разному переносят, радуются разным вещам. А судят — то есть выносят суждения — исключительно опираясь на свои реакции и свой опыт, — тут мне вспомнилась карикатура из нулевых годов, которую когда-то, в прошлой своей жизни, увидел в интернете, и я даже обрадовался, что получится найти нужный и, главное, понятный для Насти образ:

— Настя, если рыбу судить по ее способности летать или лазать по деревьям, она всю жизнь проживет, считая себя дурой.

Настя фыркнула, потом усмехнулась и, наконец, рассмеялась от души — громко и звонко. Тем смехом, который я помнил еще по Хмелевке, когда первый раз встретил эту девочку.

Но смех оборвался внезапно. Настя, не глядя на меня, серьезно сказала:

— Вот и я говорю, нечего рыбе среди птиц делать. А я даже не рыба, я в этом доме… вон, как та лягуха в пруду.

И быстро пошла вперед.

Я никогда не пойму женщин! Никогда!!! Идешь, распинаешься, пытаешься объяснить, что люди разные, а она все сводит исключительно к дискриминации лягушек.

Запер Волчка в вольере, проводил Настю до ее комнаты и пожелал спокойной ночи. Вернувшись к себе, подошел к раковине, пустил воду, мысленно сказав спасибо деду за то, что в Рождествено был собственный водопровод, и сунул руки под кран. Вода сразу намочила повязку.

Да что за день такой? Обо всем позабывал! Как голову свою нигде не оставил?

Я развязал намокший узел, размотал бинт и поднес руку поближе к глазам. Пятно на ладони увеличилось, «паучьи» ножки подросли, одна доставала до запястья, а другая почти добралась до среднего пальца.

Достал из саквояжа раствор, которым меня снабдил Фердинанд Егорович, обработал пятно и замотал руку свежим бинтом.

Завтра прямо с утра к Менделееву. Откладывать больше нельзя.