— Почему? — удивился я.

— Вова плакать будет, придется ему отдать, — и дядя Ёся скорчил такую уморительную рожицу, передразнив нашего любителя барабанов, что я невольно расхохотался. — Коля, если еще что-то есть в том запасном шкафу памяти, который находится в твоей голове, таки открывай и доставай. Сейчас сразу запишем.

Я задумался… И вдруг вспомнил еще одну песню, написанную в две тысячи девятнадцатом году. Я ее исполнял как-то на концерте в нашем клубе, уже будучи на пенсии — просто попросили выступить.

Начал напевать, но дверь в кухню отворилась и, слегка нагнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, вошел Вова.

— Я пить хочу, — сообщил он нам.

Прошел к бачку с водой, открыл крышку и зачерпнул полный ковшик. Дядя Ёся посмотрел на Вову, потом на меня и выдал:

— Скрипка слишком изящна для такой бодрой мелодии. Эту песню надо исполнять хором, под гармошку, баяны, а в нашем случае под аккордеон. Ни очень к месту будут барабаны.

— Барабаны⁈ — тут же возбудился Вова, разобрав по движению губ знакомое слово. — Я сейчас принесу!

— Ой-вэй, Вова, иди спать, — покачал головой Иосиф Самуилович. — Все порядочные люди уже спят. Если мы сейчас начнем барабанить, то эти порядочные люди сразу забудут о том, что они таки порядочные и вспомнят все плохие слова, которые они когда-нибудь слышали. И я нисколько даже не сомневаюсь, что они скажут все эти слова по нашему адресу. Завтра в автобусе, пока будем ехать, отрепетируем.

Вова пробурчал что-то, зевнул и ушел.

— Ты тоже иди, Коля, — дядя Ёся расправил перед собой ноты, — я посижу еще немного, запишу.

Я не стал спорить, продел руку сквозь ремень аккордеона и тоже вышел из кухни. Улегся в кровать, натянул ватное одеяло до самых глаз, но заснуть получилось не сразу. Завтра едем в родной город настоящего Коли Шестакова…

Получится ли у меня кого-то узнать? Да и остался кто-то из тех, с кем был знаком Коля, в живых? И сам город… Я в своей прошлой жизни часто бывал в Нарофоминске, там жили родители моей Валентины. Тесть в это время на фронте, а вот мать в городе, она пережила немецкую оккупацию. Она рассказывала, что успела уехать в Москву буквально в последний момент, и вернулась весной. Моя жена родилась уже после войны, в пятьдесят шестом году…

С такими мыслями, наконец. Задремал. Сквозь сон слышал, как в комнату вернулся дядя Ёся, что-то уронил, потом шарил рукой по полу, видимо, собирая рассыпавшиеся ноты. Укладывался он долго, потом под ним скрипела панцирная сетка кровати, но скоро он заснул, тихо похрапывая.

Впервые за все время что я провел здесь, в сорок первом году, мне приснился сон.