— Лазарь Ёсифович? — не понял я.

— Да, Вайсбейн. Он в том же коммерческом училище в Одессе учился. Какие люди оттуда выходят, какие люди! — он воздел руки к потолку, будто к самому Богу. — Я всего на шесть лет его старше, и когда он начал учиться, я уже начал настраивать скрипки. Но вот я свою фамилию Кушнер не стал менять, а Леня поменял, и таки хорошо поднялся, скажу тебе.

— Вы сейчас про Утесова говорите? — догадался я.

— Таки, а что удивляться? Наша небольшая Одесса — кузница больших талантов, — сообщил мне еврей, в голосе звучала гордость за родной город. — Хорошая песня… — он промурлыкал себе под нос мелодию куплета. — В этом есть что-то настоящее, — кивнул он. — Но почему я? Голос у меня не ахти какой.

— Как раз ваш голос и подойдет, зря переживаете, — успокоил его. — И потом, если ее спою я, то у слушателей случится когнитивный диссонанс. Образ не тот у меня, зеленый слишком. Это как если бы наша Зинаида Ованесовна партию Джульетты исполнила. Споет она, без сомнения, великолепно, но вот представить ее пятнадцатилетней девушкой у публики не получится. Так же и здесь. Я думаю, эту песню должен петь взрослый мужик, желательно прокуренным голосом.

— Ой-вэй! Даже для такой хорошей песни я не стану брать в рот эту гадость! — воскликнул Иосиф Самуилович, всплеснув руками. — Хватит, что у нас Михалыч таки дымит, как все трубы завода «Серп и молот» одновременно. Может, ему предложить спеть? — и он хитро посмотрел на меня.

— Думаю, что спеть он сможет только одну песню — про его новый автобус, — я рассмеялся.

— Тихо, люди уже спят, — дядя Ёся кивнул в сторону кроватей. — Пойдем на кухню, там можно тихонько отрепетировать.

Я взял аккордеон, дядя Ёся сгреб со стола ноты и мы тихонько вышли, притворив за собой двери. На кухне я заиграл на аккордеоне, Иосиф Самуилович спел, хмыкнул, спел еще раз — уже без музыки.

На кухню заглянул кто-то из жильцов общежития, в исподней рубахе и галифе, ноги были обуты в мягкие бурки.

— Мне показалось, что Утесов поет, — сказал он, подозрительно посмотрев на дядю Ёсю.

— Вам неправильно показалось, молодой человек, — ответил ему Иосиф Самуилович. — Если мы громко репетируем, то будем потише, чтобы не мешать спать.

Хмурый человек бросил еще один подозрительный взгляд, но не стал больше ни о чем спрашивать, ушел.

Иосиф Самуилович кивнул мне, я тихонько наиграл мелодию, он спел песню еще раз, удовлетворенно хмыкнул и заметил:

— Ты прав, эти бурные страсти не для таких нежных юношей, как ты, — он свернул нотный лист трубочкой и постучал им по ладони левой руки. — Таки твой сценический образ предполагает петь «Взвейтесь кострами синие ночи», желательно с горном в руках или барабаном на пузе. Хотя нет — барабан таки лучше убрать.